Заботой Раисы стали перевязки и инструменты. Автоклавная помещалась на нижней палубе, аппарат пыхтел как самовар, и там в любой час было жарко как в парной. Работа сводилась в основном к инструментальным перевязкам, но и для них все должно быть каждый день готово, а еще надо непременно держать на непредвиденный случай два стерильных комплекта для экстренных операций.
Поздно вечером, остудив наконец автоклав, Раиса старалась хоть на пару минут выбраться на палубу, где речной ветер остужал голову, прояснял мысли.
Только в это время, после отбоя, здесь почти пусто.
Внизу на второй палубе орудовал корабельной шваброй матрос, курносый парень, почти мальчишка с виду, со смешным прозвищем Луша, в которое остряки сумели скрутить имя Павел.
Раиса знала, что ему полных девятнадцать лет, что жена его работает здесь же санитаркой. Просто от малорослого, хилого с виду Луши наотрез отказался военкомат и в армию его, несмотря на самое горячее желание, не взяли. А жену Марусю — взяли. И все, чего Луша смог достичь, чтобы как-то поправить явную несправедливость, это поступить матросом на тот же пароход.
Маруся была старше мужа на год, маленькая, складная, очень серьезная и старательная, она гордилась своей принадлежностью к медицине. Все поручения, что ей давали, записывала в тетрадь, которую сама же завела. На дежурстве читала-перечитывала учебник для медсестер, но по тому, как она разбирает его, чуть шевеля губами, будто твердит урок, Раиса догадалась, что образования Марусе не хватает. Расспросив ее аккуратно, поняла, что не ошиблась — четыре класса всего. И так само собой вышло, что Раиса взяла над Марусей шефство. Не то, чтобы всерьез начала учить, просто позволила себя расспрашивать и старалась растолковать подробно.
Выходило, правда, не так быстро, как хотелось бы. Маруся была ученицей усердной, да вот беда — никак не могла сложить то, что всякий день видит, и то, что в учебнике написано. Зазубривала страницы наизусть, не понимая всего смысла и не видя, чем обучение отличается от зубрежки. Верно, не повезло ей в школе с учительницей! Настропалила детей твердить все на память, не объяснив толком, а те выросли и маются теперь. Спросишь: “Марусь, скажи, что именно ты поняла?”, а она тебе наизусть главу шпарит. Чуть собьется — и с первого слова опять.
Но шаг за шагом, а дело двигалось. Главное, что Маруся не боялась спрашивать, все-таки Раиса — это не старший комсостав. Значит, выучим. Не боги горшки обжигают.
Заметив Раису, Луша прошлепал босыми ногами на вторую палубу:
— Здравия желаю, а Маруся моя тут? — тихонько спросил он, вскинув руку к непокрытой голове. Уставов Луша не знал и не учил, но армейские правила влекли его к себе неудержимо и должны были, как Луша сам это понимал, придавать ему вид взрослый и бравый.
— На смене твоя Маруся. Утром забегай, пока ночные дежурные спать не легли.
— А-а… — он вздохнул расстроенно и тут же зевнул. — Жалко. Вы скажите ей от меня хорошее что-нибудь. А то если я сам зайду, она ругаться будет. У нас, мол, стерильно, а ты со шваброй.
И вернулся к прежнему делу, не забыв спросить “разрешите идти”. Раиса с трудом сдержала улыбку. Не дело, если заметит, что над ним смеются. Луша и так для всей команды — ходячая комедия. Хотя посмеиваются по-доброму, а капитан, со всех спрашивающий сурово, никогда не забывает добавить, что “и не из таких людей делали”.
Солнце сползло за дальние холмы, берега потихоньку затапливало вечерней синью, будто кто-то по капле подливал чернил в ночной воздух. Еще немного, и всерьез спать захочешь, можно будет дать себе команду “отбой”. И по мирному времени после смены к Раисе редко сразу шел сон, пока не постоишь одна, вглядываясь, вслушиваясь в темноту, пока не затопит она тебя саму, отпустив душу на покой. На излете августа дни стояли жаркие, как на макушке лета, но ночи веяли прохладой, уступая близкой осени. Если прикрыть глаза, можно представить, что снова ты на скальном карнизе над Инкерманским ущельем, и не колеса старого парохода разбивают воду, а гудят внизу машины. Вот сейчас прибежит кто-нибудь из глубины штольней: “Тетя Рая, тебя ищут!”
Она не сразу поняла, что девичьи голоса — это не воспоминание, а просто ветер принес их с носовой части парохода. Кто там стоял, санитарки ли, сменившиеся с дежурства, или девчата из экипажа, она не видела. Да не все ли равно? Сквозь шум воды Раиса различила песню. Печальную, надрывную. Из тех, что и слов не зная, поймешь, что хорошим не кончится история про девушку, что вышивала милому кисет, где “серп и молот алым шелком по канве”.
И уехал он, кручинушка моя,
Биться с ворогом в далекие края!
Когда таким голосом поют, ясно, что домой ему не вернуться. Но что песня о Гражданской, Раиса поняла не сразу.
Поздним вечером в студеном январе
Проскрипела подворотня во дворе.
Мне привез из-под Царицына сосед
Шелком шитый, кровью крашенный кисет.
— Люба, ох не рви ты душу лучше, — всхлипнул кто-то.
— Да что тебе горевать-то? — отвечала подруга почти обиженно. — Твой вот он, рядышком. Это мне раз хорошо если в месяц письмо придет!
