— Был живой. Потом ранило, за несколько дней до штурма выписался в часть. Как чувствовал… А меня Астахов эвакуировал. Я б себя такого не стал — но он меня не то в предпоследний, не то в последний самолет впихнул.
— А тебя куда?
— Сам бы не поверил, Степан Григорьевич — в сердце. На грамм бы осколок потяжелее — и насмерть. А так… эвакуировали в бессознательном состоянии, в Геленджике осколок извлекли.
Денисенко хотел было переспросить, но ошеломленно замолчал, глядя на старого товарища почти со страхом. Кустистые, тронутые сединой брови взлетели вверх.
— Верил я, что ты везучий. До последнего верил. И похоронку-то рука не поднималась отправить тогда. Десять дней ждал, что ты выскочишь, — произнес он наконец.
— Что ждал — спасибо. Благодаря этому, Саша сначала от меня письмо получил, "похоронкам не верь". И уж потом от тебя. А теперь — сам видишь, заштопали, признали годным. Чавадзе статью по мне писать собирался, “счастливый случай ранения сердечной мышцы”.
— Чавадзе? Вот тут ты трижды везучий! Я же его работы до войны еще читал, это же, брат, столп торакальной хирургии всей Грузии. Ей-богу, после войны не успокоюсь, пока лично ему спасибо не скажу за тебя, — заговорил Денисенко с жаром, но тут же, понизив голос, спросил, — Остальные наши, хоть кто-то?
— Поливанову эвакуировали за два дня до меня, при бомбежке руку сломало. Прогноз хороший. Остальные — все… там, — и Огнев бережно вынул из планшета ту самую брошюру, развернул — Все, что осталось. Жить и помнить.
На этот раз оба молчали долго и слышно было, как за брезентовой стенкой палатки заливаются в степи сверчки да где-то вдали рычат машины.
— Погоди хоронить их, Алексей Петрович, — Денисенко тяжело вздохнул. — Как знать — может вот так же встретим и глазам не поверим. Вот ради такого… можно и даже нужно, — он потянулся к фляге. — Разбавлять? Так? Ладно. За встречу! Всех, кто жив будет. Непременно за встречу.
Алексей взял свою кружку и неспеша поднялся:
— Все верно, Степан Григорьевич, за встречу. Не у одного стола, так в одном окопе.
— Типун тебе на язык! — тут же отозвался Денисенко и на старую присказку оба вдруг расхохотались так, что огонек коптилки замигал и чуть не погас. Но Денисенко резко оборвал смех и продолжил:
— Потом отошли на Керчь, эвакуировались, и под Новый год — да ты сам знаешь. Хорошо начали, эх… Ну вот, весна уже, мы к наступлению готовимся. Мы свернутые стоим, начсанарм приказал, ввиду отсутствия вражеской активности, два медсанбата держать свернутыми по очереди. Мол, в наступление пойдем, чтобы за войсками идти. Эх, наступление… В общем, как началось, двинулись мы к указанному месту развертывания, а там как раз немецкие танки кого-то добивают. Мы развернулись и рванули, как гоночные. На фронте части как селедки в бочке, а в тылу никого. За Ак-Монай зацепиться пробовали, наша сто пятьдесят шестая даже удержалась. Почти. Потом соседи посыпались, и все. Комдив приказ успел передать — на листке из блокнота: “Отходить на Керчь немедленно” да подпись. И пошли мы на Керчь. Две машины еще до Ак-Моная с воздуха пожгли, одну там пришлось бросить — сцепление погорело. Еще одна ночью куда-то из колонны делась, продуктовая, с поварихой вместе. Кошкин, сердяга, чуть с ума не сошел, как узнал. В общем, отправил я его потом на повышение квалификации, по профилю. Чтобы голова и руки были бесперечь делом заняты. Жаль парня!
“Вот оно как! Потеряли, значит, Анну Тимофеевну. Тогда понятно, почему до Кошкина ни одно письмо не дошло. В части не числился, — понял Алексей. — Действительно, только посочувствуешь.”
— Но людей я почти всех вывез, и матчасть в основном. И раненых, — Денисенко опустил на стол кружку, будто ставя ей штамп на своем рапорте о том, что и как было сделано. — После эвакуации армпрокурор приказ этот мало что на язык не пробовал, мол, не по форме отдан. Дня четыре нервы мотал. Потом отстал. Дальше — сам все понимаешь. Собрали дивизию, сколько собралось, засунули вроде в спокойное место, начали пополнять… А там влепили нам фрицы по зубам и дальше на Ростов поперли. Но я так понимаю, на Кавказе им на этот раз не выгорело, глядишь, и Сталинград удержим. Да, если что, в том ящике, на котором ты сидишь — пулемет. Трофейный. К нему патронов под тысячу. Наставления опять нет.
— Ты говорил, в дивизиях не хватает…
— Им один пулемет — как мертвому припарки. А этот — мне подарили. Лично мне. Так что, ни пулемета, ни сфигмоманометра я никому не отдам.
— А у тебя и “ривароччи” есть?
— А то. На груди вынес. Последний “ривароччи” Крымского фронта.
— В музей бы его!
— Вот кончится война — сдадим. Даже если разбитый будет, но совсем не утратим — сдам в музей. Справку в штабе фронта вытребую, что именно этот вывезен из Крыма при отступлении, и лично в музей Победы сдам! С фотокарточкой нашей, для наглядности. Только ты уж приведи себя тогда в нужный вид. Извини, Алеша, без усов и бороды тебе уже не солидно. В госпитале так санобработали?
— Ну да, у них там не забалуешь. А ты усы где оставил?
