Но со снабжением дела шли куда хуже, чем с наглядной агитацией. Закрепившейся в продуваемой насквозь калмыцкой степи армии не хватало почти всего: снарядов, горючего, дров, обмундирования, питьевой воды — местные озера сплошь соленые. И разумеется, рабочих рук, особенно опытных, но их на войне никогда не бывает вдосталь.
Когда Пирогов писал "действовать административно, а потом хирургически", он явно очень сожалел об отсутствии пистолета на случай споров со службой снабжения — во всяком случае, известие о будто бы застреленном сестрами аптекаре его определенно порадовало. Денисенко вернулся из штаба фронта злой как сто чертей, но на следующие пару недель хотя бы с перевязочным материалом все разрешилось.
Под вечер в расположение в облаке пыли примчалась "эмка", из нее выскочил крайне озадаченный майор и поинтересовался, почему на ЗКП армии докладывает врач. Часовые действовали строго по уставу, что кажется удивило его настолько, что он забыл рассердиться. Майор оказался из штаба фронта, возглавлял специально направленную в 51-ю армию комиссию с задачей — найти запасной командный пункт армии.
— Первый раз нас по уставу встречают, я еще подумал — какой на ЗКП порядок! Дожили! Единственное подразделение, где посты выставлены по-человечески — медсанбат, — подвел черту майор и, видимо, от избытка очень сложных эмоций попросил спирту.
— Нам для раненых едва хватает, товарищ майор, — сдержанно, но твердо ответил Денисенко. И майор настаивать не стал.
А через день даже явились две машины с дополнительным запасом медикаментов. И спирта.
Но так или иначе, а пополнения подходили, по людям дивизии и бригады дошли почти до полного штата. С техникой было сложнее, но приказ есть приказ, армия перешла в наступление.
Сентябрьская ночь вздрогнула, затопала тысячами ног, заворчала моторами машин и немногочисленных танков. Едва стемнело, заговорили орудия, потом отработали “Катюши”. В черном небе, негромко урча, прошли над госпитальными палатками "кукурузники", строем. Атаковали ночью — чтобы к утру, как поднимется немецкая авиация, уже закрепиться.
Первые машины с ранеными пришли еще до рассвета. Вот где сказалась нехватка людей. Смены сразу растянулись до суточных, а сутки длились дольше, чем им положено природой.
Старший сержант Марьям Мурадова была операционной сестрой еще лучшей, чем стрелком. Понимала с полужеста и почти не выказывала усталости. Первые двое суток Алексей работал с ней и с Романовым, затем только вдвоем, пока на очередной приказ: "Следующего!" не услышал в ответ:
— Машин пока нет.
Октябрь, люто ветренный в этих краях, пришел с осознанием, что армия вновь переходит к обороне. Еще вчера говорили, что немцев из Садового выбили, но с приказом развивать успех и от Садового на машинах выдвинуться на Абганерово с целью не допустить отхода противника на запад командование явно поспешило. И продвинуться не удалось, и Садовое снова потеряли. Немцы еще и танки сумели туда подтянуть.
Но и враг наступать дальше не мог, видать, и ему было нечем. Обе стороны заняли оборону и начали вкапываться в землю, пока позволяет погода. Калмыцкая осень была ветренной, с холодными ночами и инеем на пожухлой траве, но пока сухой и ясной. В высоком осеннем небе плыли самолеты, то свои, то чужие. Но и в воздухе немцы тоже пока осторожничали. Раз в день, как по часам, пара "Хейнкелей" сбрасывала где-нибудь 3–4 бомбы и спешила убраться восвояси. К этим налетам привыкли, успевали укрыться, так что никому повредить таким манером немцы не могли, да и не слишком пытались, скорее просто напоминали о своем присутствии.
В затишье, кажется впервые с начала боев, медсанбату прислали пополнение, всего десять человек рядового состава, но лучше, чем совсем никого. И тут же пришла и почта.
Марьям, просветлев лицом, получила сразу два “треугольника”: “От мужа и от сына”.
“Выглядит совсем молодой, будто бы Раисе ровесница. Впрочем, по документам ей же тридцать пять. А сын уже в армии, — размышлял Алексей, глядя, как бережно его новая помощница разворачивает письма, готовая читать чуть не оба сразу. — Стало быть, замуж выдали по местным обычаям, лет в пятнадцать. Но образование ведь сумела получить, даже с ребенком на руках”.
А потом ему самому вручили не “треугольник” даже, конверт, украшенный несколькими штампами. Письмо от сына успело долететь сначала до Геленджика, чтобы оттуда найти адресата по новому номеру полевой почты. Адрес выписан четко как на чертежах. Как же много значит на войне знакомый почерк!
Здравствуй, папа!
Пишу с хорошими новостями: на нашем участке фронта товарищи артиллеристы, не без участия моего подразделения, вскрыли фрицевскую позицию как консервную банку. О себе сразу докладываю, что жив-здоров и остаюсь, как ты писал, глазами и ушами "бога войны".
С души отлегло, когда добралось твое письмо из Геленджика. Самая паршивая вещь на свете — не знать ничего. Теперь я это в полной мере понял и сам буду стараться писать чаще, особенно маме.
