Было в Николае Марецком в его 24 года много детского, несмотря на год практики, звание военврача третьего ранга и почти сажень росту. Хвалило его начальство или распекало, он всегда легко краснел, совершенно по-девичьи. Когда смущался, всегда глядел на собеседника поверх очков, от чего его округлое лицо со светлыми почти незаметными бровями, приобретало выражение растерянности, как часто бывает у близоруких людей. Говорил он мягко, негромко и всегда очень долго, коротко не умел вовсе, за что ему тоже порой выговаривало начальство, докладывать мол по существу не умеете. Особенно, если в минуты волнения Марецкий начинал мешать русские и белорусские слова буквально через одно.
В октябре Раиса ждала медкомиссии и отправки на фронт, но вместо этого ей вдруг объявили, что приказом от такого-то числа она зачислена в штат госпиталя. И спорить, добиваться перевода ближе к передовой не то, что не было сил, просто в голову не пришло. Да и понятно, что если документы готовы — упираться особо и не получится.
А вот подружиться с Марецким — внезапно получилось. Очень напоминал он ее товарища по Белым Берегам, молодого доктора Юру Пономарева, которого призвали на фронт еще раньше Раисы.
Их первое совместное дежурство вышло вовсе не в отделении, а на крыше, на посту ПВО. Саратов начали бомбить еще с июля, и чем дальше, тем сильнее. И хотя метили немцы в первую очередь по заводам да по железной дороге, доставалось и самому городу.
Добрых полночи они несли вахту на главном корпусе, меряя шагами гулкую крышу вдоль хлипкого парапета, чтобы не замерзнуть. Город лежал внизу черный, без единого огонька, только вдали различались контуры крыш да по стальному блеску угадывалась река. Марецкий, на правах старожила, рассказывал, как три городских клиники стали госпиталем, это произошло на его глазах, как летом на крыше автодорожного института поймали ракетчика и сдали патрулю, и без того ракеты летом замечали не раз, а сейчас тихо, видимо, всех переловили.
-` Если вам неуютно, можете не спускаться, а у трубы постоять, там надежно, — говорил он. — Я-то уже привык. Вам приходилось раньше на крыше дежурить?
Деликатное "неуютно" там, где следовало бы сказать "страшно” заставило Раису улыбнуться. Да и сам вид ее собеседника, одновременно и бравый, и смешной, не мог не вызвать улыбки. Не то мальчишка, играющий в войну, не то герой любительского спектакля про Гражданскую: с допотопным маузером в деревянной кобуре, с совершенно ненужным по такой темени биноклем, да еще и в очках, на всякий случай привязанных тесемкой.
— Не приходилось. Но вы не думайте, я высоты не боюсь.
— Это как раз хорошо видно, — он вдруг потупился и быстро, чуть сбиваясь, заговорил, — Я перед вами извиниться должен, Раиса Ивановна. Мне решительно надо уши оборвать за такие швы! До сих пор стыдно, что я понаделал.
— Да будет вам, — Раиса постаралась улыбнуться. У нее не очень выходило пока шутить, но собеседника было искренне жаль. Он же сам себя съесть готов! — Склеенная посуда два века живет. Руку поднимать мне ничего не мешает, вот и хорошо.
— Какое там хорошо, — он вздохнул. — Вы ведь лучше меня знаете, как нормальный шов выглядит. Думаете, я не заметил, тогда еще? Говорю “зажим”, а у вас пальцы вздрагивают, будто сами его подать хотите. Я еще подумал, что вы наверняка врач. Ну или в крайнем случае операционная сестра. Оказалось, угадал.
— Так я ею только на фронте стала, а до войны работала в перевязочной. Тоже не сразу выучиться получилось, — Раисе хотелось как-то ободрить нового знакомого. Ему и так не очень-то весело живется. Требуют со вчерашнего студента как с опытного врача, а учиться не вдруг выходит. Да и не нашлось у него в Саратове такого наставника как Алексей Петрович. — Я тоже многого не умею пока. С гипсами вообще почти не работала, а придется.
Зачислив Раису в штат, здешнее начальство направило ее туда, где больше всего не хватало людей — в перевязочную. Операционные сестры здесь были куда опытнее ее, с хирургами своими многие сработались еще до войны, а на гипсы рук не хватало. Вот и пришлось получать считай новую специальность. Учила новичков фельдшер Наташа Борисова, подвижная и бойкая девушка лет двадцати, до войны работавшая в травмпункте. Объясняла она понятно и доходчиво, грех жаловаться.
— Так-то оно так, а без опыта — трудно. Вчера студент был, а сегодня — все, пожалуйте мыться, товарищ доктор, — он усмехнулся невесело, махнул рукой кому-то на соседней крыше. — О, второе отделение, такой же как я горемыка на вахте, из мединститута.
— Вы тоже здесь учились?
— Нет, в Минске. Сюда я, — он потупился, глянул вниз, — приехал на каникулы. На свою, как вы понимаете, голову…
Он не договорил, замер, вслушиваясь. Глухой, воющий звук чужих моторов в ночном воздухе Раиса уловила секундой позже. То ли собеседник отличался особенно тонким слухом, то ли она просто не привыкла еще так чутко вслушиваться в темноту.
