— Она меня будет беспокоить, пока вы ее не отрежете, — бросил раненый хмуро. — И потом, какой к черту сон, кто ваши холерные графики для отчета “наверх” нарисует? Репин что ли будет эту общественную работу на хребте волочь?
— Так вы художник? — только тут Раиса разглядела у него короткую кисточку за ухом и пятна краски на халате.
— От слова “худо”! Каторжник плакатного пера, вот я кто. О! Вот он, ваш рыцарь пить-чайного образа, — собеседник кивнул в сторону коридора. — У него табак был, но его я обездоливать не буду. Ладно-ладно, не мешаю вашей ученой латыни, — усмехнулся он, глядя на подошедшего Марецкого, — Так, интересуюсь новым пополнением.
— Интересуйтесь, только не обижайте, Евгений Николаевич, — Марецкий улыбнулся ему. — И в самом деле, идите спать. Честное слово, никто от вас прямо завтра с утра этих окаянных графиков не потребует. Давайте, провожу до палаты.
— Я пока еще не безногий. Сам дойду. Просто не спится. Наше вам, — он закашлялся и обвисая на костыле, ухватил торчавшую за ухом кисть и изобразил ею в воздухе подобие воинского артикула, — С кисточкой!
— Ума не приложу, что с ним делать, — пожаловался Марецкий, когда шаги раненого стихли в глубине коридора. — Хотя, тут не только я не приложу. Огнестрельный остеомиелит, верхняя треть бедра. Черт его знает, то ли штамм особо упорный, то ли организм ослабленный. Два раза оперировали, выскребали, ан нет, не успеет закрыться, снова гноится, секвестры отходят. Полгода уже, и это только у нас. Да и ранило бестолково, под бомбежку километрах в ста от фронта попал. На войне не побывал, а вот как бы не инвалидом выйдет. Температура то 37.5, то под 39 выскакивает.
Он вздохнул тяжко, отхлебнул морковного настоя из кружки, скривился, видимо, эта замена чая тоже надоела, одно добро, что горячий.
— Неужели, совсем ничего сделать нельзя? — спросила Раиса. До сих пор таких больных она не видела, да и где бы ей было их встречать. Все-таки, Инкерман был не самым тыловым звеном в цепочке этапно-эвакуационного лечения, а теперь, похоже, Раиса попала на ее конечную станцию. Где и полгода — не самый большой срок. Жаль художника! Молодой совсем. С таким диагнозом и в мирное время сложно, а уж теперь..
Ей отчаянно захотелось тут же, в ближайшие сутки расспросить кого-нибудь из опытных и знающих врачей, что же нынче делают с остеомиелитом. Вот только кого? Из мало-мальски знакомых один Марецкий пока, а он-то в сорок первом еще студентом был. Да и ради чего эти расспросы? Разве для самоуспокоения. Все равно Раиса никакой не хирург и никогда им не станет. Если бы не война, то и хирургической сестрой вряд ли когда стала бы. Теперь гипсы осваивает, получится — и хорошо. Но честное слово, попадись такой случай там, в Крыму, она бы в первый же свободный час побежала к Алексею Петровичу!
Раиса едва успела подумать о нем и о Крыме вспомнить, как к горлу сами собой подступили слезы. Она вздрогнула и поспешно схватила кружку, запить этот горький комок. Не нужно, чтобы со стороны заметно было! Странно только… до сих пор из нее слезы не выжать было и вдруг. Отчего так?
Видимо, скрыть весь этот мыслительный хаос совсем у нее не получилось. Марецкий расстроенно взглянул ей в лицо:
— Понимаю, Раиса Ивановна. Мне тоже тяжко такое видеть. Два года считай работаю, все привыкнуть не могу. А ведь Лазарев совсем молодой, он моложе меня, хотя по виду и не скажешь. Хуже всего, что я это почти с самого начала наблюдаю, с тех пор, как его к нам привезли. Сначала я тоже надеялся, что операция поможет и его обнадеживал. А теперь чувствую себя так, будто обманул его. Ведь тут весь организм страдает, психика тоже. Думаете, он был таким грубым и ехидным, когда приехал? Ни разу! И смотреть, как личность меняется, тяжелее, на чем на прогрессирующую гангрену. Но что я сделать могу? Тут у наших врачей руки опускаются, а я кто такой? Студент со шпалой.
— И ничем больше не помочь? — Раиса сглотнула наконец. Пусть, в самом деле, считает, что это она только из-за раненого так.
— Видимо, нет, — ответил Марецкий и замолчал, глядя в свою кружку. Несколько минут он грел об нее ладони, наконец продолжил, — Консервативно вести бесполезно, совсем бесполезно, с прошлого века это известно. Либо кость разрушится, либо вообще сепсис, а это при его истощении безнадежно. Ампутировать рано. Или, черт возьми, поздно! Воспаление истощает организм, отравляет все органы — и сердце, и печень. Перенесет ли ампутацию? Если выдержит сердце, выдержит ли психика? У нас, Раиса Ивановна, с начала войны шесть суицидов после ампутаций. А ведь следим как можем, и мы, и сестры, и сиделки. Что осталось? Выскабливать острой ложкой пробовали, два раза уже. Кажется, начисто, а вот не помогло. И не один он такой. Сам голову ломаю, неужели здесь медицина к тому порогу подошла, что дальше не знает?
Он тяжело поднялся из-за стола, подошел к окну, поправил светомаскировку. Сквозь штору и зимние рамы дотянулся приглушенный стальной грохот, — это полз мимо трамвай.
