Помнившая такие посещения по довоенным временам, Раиса ожидала скорого обхода профессора по всем палатам в сопровождении начальника госпиталя и остального комсостава. Но начал гость, неожиданно, с их занятий по гипсам. Сидел, слушал, как Наташа наставляет молодых сестер, показывает образцы гипсовых повязок. Похвалил, особо указал: отличная педагогическая работа. У вас и голос поставлен, Наталья Егоровна, как положено хорошему преподавателю. Наташа покраснела до ушей и целый день ходила именинницей.
Потом было общее собрание, разговор о лечебной работе и о боях под Сталинградом, сразу обо всем. Прервались, чтобы сводку прослушать. Профессор нарочно спросил, хватает ли радиоточек в палатах, достаточно ли книг, газет. Человеку, который может и месяц, и два лежать, без чтения и новых впечатлений — никак нельзя.
Он во все вникал и все замечал, этот немолодой человек с выразительным крупным лицом и густыми черными бровями домиком. Посмотришь на такого и сразу понятно, что профессор, думала про себя Раиса. Совещание с врачами было уже отдельное, но Марецкий обещал им с Наташей рассказать, что и как.
Появился он только затемно, когда и в сестринской никого не осталось, кто на посту, кто сменился и ушел на отдых.
— Ну день вышел! — Марецкий приземлился на табуретку и снял очки. Лицо у него было взмокшее, волосы надо лбом торчали вверх, — Честное слово, товарищи, вы удивитесь, как я это скажу — но я почти счастлив. Исключительный человек! Даже не то важно, что это самый знаменитый хирург на всю Волгу, может быть, а то — как он с людьми говорит. Нас, молодых, он отдельно собрал. Меня, со второго отделения двух девушек, наших, кто из института. Мы думали, сейчас будет о переподготовке, дополнительных занятиях, а он взял и начал рассказывать, как в неврологический госпиталь ездил. Там лежат люди, которым не помочь, у них позвоночник перебит. Паралич насовсем, а им едва ли чуть больше двадцати лет… И исход почти всегда летальный. Вот что для таких сделаешь? Как врач — совершенно ничего. А их, говорит, их любить надо. Сколько им ни отпущено еще жизни, чтобы они чувствовали, что их любят и помочь хотят. Вот без этой любви и хирургии нет, любовь лучший метод лечения нам подскажет, — Марецкий перевел дух. Только сейчас, по тому, как он сидел, опустив плечи, Раиса поняла, что он на самом деле отчаянно устал и держится только на тех впечатлениях, что остались от разговора.
— Ну а уж потом начали об операциях, о поздних инфекциях… Еще раз тебя хвалил, Наташ. Ну и педагогическую работу нам прописали, считай полный курс. Дополнительная подготовка молодых, институтских преподавателей обещал.
Наташа не дала ему договорить:
— Так что с операциями?
— Ох, виноват, Наташа, чуть самое главное не упустил. Лазарева он берет на стол уже завтра. Сказал, что мы долго тянули, так можно и до сепсиса довести. Сегодня готовить, завтра на операцию, прямо с утра. И еще четверых отобрал. В большой операционной, в главном корпусе, ну знаешь, там амфитеатр для студентов. Чтобы кто мог, все видели. То есть — будем надеяться…
У Наташи вдруг заблестели глаза. Она твердым шагом подошла к Марецкому и присев, чтобы смотреть ему в лицо, обеими руками ухватила за плечи:
— Коля! За то, что ты так долго молчал, я тебе хочу оборвать уши! А за то, что ты рассказал — я тебя поцелую, — и она звонко чмокнула его в нос. — А теперь вставай, ты же почти спишь. Сейчас уснешь совсем — и свалишься, я тебя знаю. Подъем и марш домой.
Марецкий сонно качнул головой:
— Подремлю в ординаторской за шкафом. Домой я уже не доеду. И завтра — все равно с утра хочу быть. Мне потом в ночь выходить, но такого я не пропущу.
Перед таким днем Лазарев, разумеется, спать не мог. Дежурный фельдшер Поливанова получила от дежурного же врача строжайший приказ — проследить, чтобы тот принял снотворное и обязательно уснул.
— Только не вздумайте мне говорить, мол все будет хорошо, — произнес он сердитым шепотом, едва Раиса подошла. — Лазарев сидел, согнув здоровую ногу, пытался опять что-то рисовать впотьмах. На ней раз это были просто штрихи карандашом, складывающиеся в контуры дремучего леса. — Я этого вашего "хорошо" уже наелся. Как будет, так и будет, мне просто надоело ждать.
— Понимаю, кому угодно бы надоело. Поэтому пейте лекарство и ложитесь, чтобы не ждать.
— Выпью, не переживайте. А то с вас из-за меня стружку снимут, знаю. Посидите только немного, — голос его стал неожиданно мягким, без прежних резких нот.
Раиса послушно села на трехногий табурет у постели. Лазарев повертел в пальцах карандаш, будто примериваясь рисовать ее, но тяжело опустил руку на одеяло.
— Вы знаете, как вашего приятеля, Марецкого, раненые зовут? Исповедником. Потому что он никогда не отказывается поговорить. А это людям надо… Его сейчас нет, побудьте вы за него, а? Вы тут новенькая, хотя бы вас я разозлить не успел.
— Да вы и так никого не разозлили.
