Огнев его немного знал еще с Финской, хотя и заочно. Эпштейн — хирург каких поискать. Способен наладить работу в любых условиях. Но человек он сложный и порой очень увлекающийся. На этой почве они как раз в ту войну столкнулись лбами с Денисенко. Степан Григорьевич на Финской писал научную статью, на своем опыте и материале, про успешный первичный шов в полевых условиях в зимний период [
С того времени оба оппонента заметно сбавили пыл и даже прониклись взаимным уважением, а “строевик” и “тыловик” превратились у них в дружеские прозвища. Но когда судьба снова свела их в одной армии, взаимные уязвления и соперничество возобновились, хотя и без прежнего ожесточения. Даже Единая доктрина лечения совершенно не мешала им решительно не соглашаться друг с другом там, где у каждого за спиной был свой опыт, практика и учителя. Эпштейн — ярый сторонник местной анестезии, горячий поклонник Вишневского и гордый обладатель “Масляно-бальзамических повязок” с дарственной надписью автора. Денисенко же — практик и человек довольно сдержанный во всем, что касается новых методик и техник. Более того, он прямо говорил, что творить себе кумира не стоит нигде, в хирургии особенно. По версии же Эпштейна, он просто не признавал книг без “ятей”.
С палатками чуть не вышло беды! Едва ушли первые подводы, как ответственный за прием матчасти и потому очень дотошный Романов обнаружил, что из переданных от ППГ палаток четыре штуки никуда не годятся. Две больших — старые, с дырами в месте крепления мачт. Без ремонта зимой не поставишь. А еще две хоть сейчас списывай, только на тенты летом в военное время сгодятся, мало что маскировочную сетку не заменяют. Но свернуты тщательно, целыми местами наружу.
Случай и впрямь из ряда вон. Сменявшие друг друга части не шибко любят делиться с соседями тем, что пригодится самим. Но до таких подтасовок доходит редко. Тем более, с госпитальным имуществом. Эпштейн оценил масштаб бедствия тоже лично и моментально побагровел:
— Эт-то как же понимать?
Вопрос относился к сопровождавшему начальника ППГ лейтенанту из хозвзвода и был задан таким тоном, что тот невольно поежился.
— Виноват, не досмотрел, — лейтенант бросил ладонь к шапке и заговорил торопливо, стараясь оттянуть неизбежный разнос, — ей-богу не досмотрел, товарищ военврач первого ранга! На старом месте видать остались, не довезли еще, как есть… Честное…
— Через полчаса, — стальным голосом прервал его Эпштейн. — Ясно?
— Так точно! Сейчас сделаем, в наилучшем виде, я же сам… лично прослежу!
Эпштейн молча оттянул рукав шинели и продемонстрировал лейтенанту наручные часы. Того как ветром сдуло.
Наблюдавший эту сцену Денисенко чуть заметно усмехнулся. Обиды на старого знакомого не было, ясно же, что это не его затея, а начхоз непрошенную инициативу проявил. При посторонних ругать его командир, конечно, не будет, но по прибытии стружку снимет будь здоров!
Переезжали в три приема, высадив сперва "десант". Оказалось, не зря. Часу не прошло, как примчался вестовой, верхом. На приземистой степной лошади восседала Марьям, лучший во всем МСБ наездник. Оказалось, прямо на месте ждал новый приказ — подтянуться еще ближе к передовой: противник очень лихо драпает, догонять не успеваем. И не развертываться полностью, дивизия переходит в резерв армии.
— Бегут, оружие бросают, даже мундиры бросают, — наездница улыбалась. — Чисто впереди.
— Хоть бы машин дали по такому случаю. Нам на конной тяге за ночь бы успеть. Мурадова, стой, шальная дивчина! Куда? С нами поедешь. Кому приказано было — по одному не ездить! Кто тебя отправил?
— Я сама вызывалась, товарищ командир, — Марьям послушно спешилась, но ясно было, что опасения начальства она не разделяет. Конь надежный, оружие при себе, а какой она стрелок — все уже знают.
— Под мою ответственность машину дам, но на один рейс, дорогой коллега, сами понимаете, — вмешался Эпштейн. — И еще раз — прошу извинить за эту нелепую историю. Ведь главное, кого эти горе-интенданты хотели обмануть? При вашей-то, коллега, хозяйственной жилке!
