— Я все в толк не возьму, неужели этот фриц ни минуты не догадывался, что просто калечит своих же? — уже в который раз спрашивал Романов.
При самом допросе его не было, и рассказ о том, что удалось выяснить, занимал его чрезвычайно. "Каких-то десять лет — и все у них к черту полетело! Этак фрицы сами себя добьют. Чем этим "сверхчеловекам" сульфаниламиды-то не угодили? А французский препарат, он как с нашим по дозировке соотносится?"
— Чем не угодили — понятно. У их командования подход один: “что новизна — то кривизна”, подвижности ума не достает. А соотносится очень просто. Даженан — это наш сульфидин, просто название другое. Вес везде в граммах. Все остальные названия я сегодня выпишу, этикетки сделаем и наклеим, вот и все. В остальном же я делаю такой вывод: утверждая и приветствуя жестокость к одним, невозможно быть милосердным к другим, даже к своим соотечественникам. Этот молодой неуч — еще не самое страшное, что сумела породить Германия. Его, бедолагу, подвела всегдашняя немецкая страсть к порядку. Выродилась в ограниченность: за то, что случится с раненым в тылу, отвечает не он. Значит, ему до этого и дела нет. Если за этой бравадой и чванством еще остался какой-то ум, в конце концов поймет, что успел натворить. Думается, в плену у него будут все шансы поумнеть.
— Очень не хватает мне сейчас нашей библиотеки! Будь я дома, все бы поднял по медицине с 1914-го, чтобы было, с чем сравнивать, — в глазах Романова блеснуло то искреннее, юношеское любопытство, что Алексей всегда подмечал у молодого поколения и очень ценил. Без любви к знаниям, без этого живого интереса настоящим специалистом не стать, — Того же Петрова — все издания [на тот момент готовится пятое] бы перечитать… Теперь после войны только, как историю писать будем.
— Об этом мы еще непременно поговорим. Инструменты, и немецкие, и французские в руках держать мне в ту войну приходилось. Вот и посмотрим, насколько они с той поры поменялись.
Трофейный стерилизатор был по-немецки массивен, его стенки вполне могли выдержать попадание мелких осколков. Инструментарий же знакомый, привычный, ничем по первому взгляду не отличающийся от отечественного.
— В четырнадцатом они в исполнении несколько разнились. Да и американский, ленд-лизовский, на вид другой. А тут — форма совсем наша.
— В самом деле, один в один, — Романов извлек из укладки зажим и поднес к глазам, что-то внимательно рассматривая, — Только… они и есть наши, товарищ командир, — произнес он враз переменившимся голосом, — Вот, видите, клеймо? “К.40” — это завод "Коммунар", Ленинград, сороковой год. Успели где-то прихватить, гады…
Он тяжело опустился на один из ящиков, так и не выпустив зажима из рук, вновь и вновь разглядывая заводской штамп на нем так, как смотрят на на только что полученную похоронку. Глаза его враз потеряли блеск.
— Те самые, — после долгой паузы заговорил он снова, — Довоенная партия. Может статься, их мой отец в руках держал.
— Он тоже врач?
— Нет, инженером был на на заводе, где их делали.
— Ленинградскому заводу по качеству равных практически не было, — Алексей понял, что никакого другого утешения Романов сейчас не примет.
— За качество отец лично отвечал, — Романов строго кивнул. — Заточка у скальпелей заводская еще, видите? Чуть-чуть подправить только.
Тяжкий разговор был прерван появлением Денисенко. Узнав, что трофейный инструмент на самом деле родной, можно сказать, из плена освобожденный, обрадовался. И тут же приказал одну укладку из новых отправить на стерилизацию. Новый, довоенной к тому же выделки инструмент — это добре, как раз то, что надо сейчас.
Остаток дня Романов был сосредоточен и молчалив. Как часто бывает у сильных натур, он не хотел показывать свое горе никому. И даже когда Денисенко прямо спросил: "Что с тобой, Константин? С полудня ходишь, будто гранату ручную проглотил", нашел силы отшутиться, погода, мол, меняется, а у меня с собой теперь пожизненно персональный барометр. И этому вполне можно было бы поверить, если не обращать внимание на то, что Романов совершенно не хромает.
Человек, у которого тогда, на Перекопе, достало мужества после десятка верст по разбитой фронтовой дороге точно оценить свое состояние и бестрепетно сказать: “если “галифе” — режьте сразу”, свою душевную боль будет до последнего скрывать даже от себя. А потому Романов, чтобы меньше было расспросов, постарался загнать себя в работу. После боев за Садовое фронт опять сидел в обороне, румыны без немцев даже не делали вид, что воюют, и раненых было мало. Но хватало всечасных хозяйственных дел, утепляли палатки, запасали топливо. Дивизия получила приказ крепить оборону и ждать дальнейших распоряжений. Крепили, ждали. Колючий ветер, несший снежную крупу, и впрямь обещал перемену погоды. Морозить стало сильнее, еще неделя — и станет лед на местных соленых озерах. Что-то начнется. Как бы не льда, не крепко схватившихся дорог ждет командование.
