Небольшая ладная лошадка Марты пританцовывала, играя передней левой ногой, и сдавала вбок. Огоньки и песня остались за поворотом. Прибавили шагу. Быстрее, еще быстрее. Помчались крупной рысью, сорвались в галоп. Потекли минуты бешеной скачки, когда начинает чувствоваться тот особый задор, который роднит между собой лошадь, всадника и дорогу. Как будто огромные качели взлетали и взлетали прямо в небо, а земля уносилась назад. Махом одолели плавный подъем. Пора было дать лошадям передышку. Как только я это почувствовал, пошли тише, тише. Спустились на мост, который под копытами зазвучал ксилофоном. «Споем?!» – крикнул кто-то впереди. Опять полетел стрелой верный конь, пока мы медленно шли вперед в качании отдыха…
Ощущения блаженно путались. Было темно и светло, тихо и шумно, так безветренно, что не шелохнет, но ветер скорости бил в лицо. Я смотрел, как огоньки тонут в темноте. О чем-то совещались. «Срежем петлю. Вброд!» Жажда скорей доехать схватила за горло. Простая жажда тоже. И сразу оказалось, что по кругу передают фляжку. Глоток легкого вина, золотистого даже на вкус.
Свернули на лесную дорогу. Там было по-настоящему темно. Только над головой лился яркий и светлый Млечный Путь.
Дорога пошла под уклон. Заблестела звездами речушка, дохнуло водой. На том берегу беззвучно метнулись две тени. Лисицы? Дробя воду плеском, тихо ступая среди светил, переправились. Но потом дорога завернула так круто, что пришлось спешиться и вести лошадей в руках. Выбрались. Где мы? Впереди было что-то… спящая деревенька. Понятно. Петлю мы срезали для тех двоих, с кем теперь прощались веселым полушепотом. Неслышно проехали по зачарованной улочке. Разогнались, полетели, полетели!
А вот и дуб-великан. Теперь прощались со мной и с Мартой. «Споем напоследок?» Это была не самая удачная мысль. Песня длилась бесконечно.
Но уехали, наконец, и наши спутники.
Марта хотела развязать косынку, но я сказал: оставь так. Помолчали. Она тихонько тронула лошадь. «Постой, расстегни рубашку». Ее испуганная рука взлетела к горлу. Крючок у высокого ворота, он был единственный. «Сними ее совсем…» «Мы уже дома, – ответил улыбающийся полуночный голос из-под косынки. – Сам снимешь все, что захочешь» .
Вдруг жуткий крик ударил по нервам. Совсем недалеко. И даже не крик, а что-то мучительное, сверлящее, похожее разом на мяуканье, лай и рыданье. Вздрогнули лошади. Да и мы. «Шакал, – сказала Марта, опомнившись и смеясь. – Надо же. Вроде не время ему в мае выть». Тоскливому воплю ответил второй такой же, и сразу все стихло.
Звук под копытами изменился, мы остановились на мощеной площадке. Марта соскользнула с седла и растаяла в темноте, пока я придерживал лошадей.
Красный язычок огня сначала сгустил ночь, потом появилась рука с фонарем. Приподнялась, цепляя его на крюк, и в теплом подвижном свете блеснули, улыбнулись зрачки. Марта надела фартук – скорее белый балахон, и казалась белым привидением с черными глазами. Я решительно взялся за ремешки уздечки. Вороной предатель лез мне мордой в руки, словно просил прощения, и вдруг облизал лицо. Вот собака! Я великодушно простил.
Марта накинула на лошадей крученые мягкие веревки, унесла седла. В темноте поскрипела рукоять насоса, заплескала вода, звякнуло ведро. Она сняла фартук, перевесила фонарь. В круге света появился чугунный столбик колонки и керамический бак рукомойника, оплетенного шиповником. Желтый брусок мыла пахнул лимоном. «Умой меня», – попросил я шепотом. Ласковые ладони прикрыли мне веки и заскользили по лицу, намыливая и смывая пену. «Ты, оказывается, послушная: осталась в косынке». – «Ну, если тебе так хотелось», – прошептала она. Я обхватил ее голову, нашел губами губы под кисеей. «Почему целовать тебя все время приходится через что-нибудь?» Быстро выпустил ее, набрал в горсть воды и облил ей грудь. Нервные пальцы вновь почувствовали, что мокрая ткань кажется очень холодной, а живое тело под ней – очень горячим. Она нерешительно перехватывала мои руки. «Почему, радость? Разве нельзя?» – Нет… да… все можно! Смотри, ты луну ждал!»
Я невольно оглянулся. В густо-синем небе взошел ущербный месяц. А мы романтическими героями уставились на него. «Как ломоть хлеба», – сказала она.
Под месяцем тишина совсем замерла. Лошади еле слышно переговаривались в стойлах. Что-то порхнуло в траве. Обнявшись, мы по воздуху поплыли к дому. Я, наконец, развязал ей платок, а она то щекой, то губами гладила развязывающие пальцы.
