Я не хочу идти туда. Останавливаюсь на лестнице. Возвращаюсь. Подхожу к Юджине. Говорю какую-то глупость: «Ты мой Вильгельм Телль. Кошка рыжая. Не умирай» У нее губы шевелятся, глаза закрыты: не надо, иди, я приду, я не умираю. Дотрагиваюсь до красной капли на щеке. Разворачиваюсь и бегу вниз. Марта стоит на площадке. Спускаемся вместе. Там что-то произошло. Хотя нетрудно догадаться: капитан ударил раненого Зору. Он же говорил, что в нем сидит зверь. Герти заслоняет Зору и плачет. Санди всхлипывает и бубнит: правильно, заслужил! Капитан тигриным броском оказывается рядом. Хлопает меня по плечу, как будто отпихивает. Сдергивает Марту со ступеньки, вжимает ее в себя, целует так, будто рвет зубами. Она вскрикивает: нет! Он зажимает ей рот, измеряет меня взглядом. Поднимает ее, как тигр добычу. Уносит в комнату, захлопывает дверь и задвигает засов. Герти ахает, мечется, умоляет: откройте, откройте… Бросается к окну: папа, папа! Убегает…
На чугунных ногах подхожу к двери. За ней полная тишина. Ни движения, ни вздоха. А чего бы я ждал? Нелепо задвигаю наружный засов. Отодвигаю. Собираюсь с силами. Говорю: «Стефан, отоприте, так нельзя». У меня гнусный, гнусавый, насморочный, разбитый, дребезжащий голос. Раньше не замечалось. Жду неизвестно чего. Тишина. Повторяю: «Капитан, отоприте».
Зора с трудом приподнимается, хватаясь за живот, и дико смотрит на меня. Санди пятится на кухню. За дверью негромко, но внятно капитан говорит: «Слышишь?» Отвечаю: «Да, отоприте». Но он не со мной говорит… Там шаги и какой-то короткий звон, словно разбилось стекло. У меня все слова вымело из памяти. Тупо повторяю: отоприте.
Молчание. Что-то стучит и катится. Ноги выносят меня с веранды. Вздрагиваю от выстрела. Сажусь на ступеньку. Это добили лошадь. Нет, не лошадь – серого мула. Они перестреляли наших лошадей. Андрес сидит на земле. Нина перевязывает ему голову. Можно подойти и врезать ему сапогом в живот, как врезал капитан Зоре. Или посоветовать застрелиться. Или спросить: кто ты такой?..
Тихо. Ветер улетел. Необъятная крона дуба-великана словно накрыта золотым диском. Солнце выкатилось. Подходит Старый Медведь и с ним двое. Один мрачно и тяжело обходит меня и поднимается в дом. Это, наверное, отец Зоры. Второй говорит: я заместитель окружного прокурора. Старый Медведь молча стоит надо мной. Закрываю глаза и не слушаю, что еще говорит заместитель. А Юджина так и сидит там, наверху, обхватив руками колени. Ей больно. И мне больно. Непонятно где. Везде.
Старый Медведь спрашивает: «Что же теперь…?» Ответить «не знаю» подловато, но ничего другого не приходит на язык. Молча встаю, пошатываюсь и опять сажусь. Старый Медведь поднимает меня, поддерживает, ведет.
Когда возвращаемся, то дверь в комнату Марты распахнута, в соседней комнате на постели лежит Зора, над ним папаша и прокурор. Капитан говорит с Доном. Вдруг нервно или победительно смеется. Смолкает и резко оборачивается к нам: «Простите. Ничего смешного. Разговор долгий, а если коротко, то дело не кончено. Будет следствие и, надеюсь, суд. Ордер на арест отменяется. Вы дадите подписку о невыезде. Но кончено другое». Он кладет мне тигриную лапу на плечо, но смотрит на Старого Медведя. «Она со мной. И сейчас поедет в город со мной. Ко мне и навсегда. Вот так, отец». Он тоже кладет мне руку на плечо. Медвежья лапа и тигриная. «Нет, – говорит Старый Медведь. – Ты решаешь не один. И не врасплох. Нет»
Старый Медведь уверен, что защищает не только Марту, но и меня. Капитан был гораздо человечнее, когда чувствовал себя побежденным. А мне достаточно промолчать, как будто от боли и потерянности, и победитель увезет ее. Она считает себя виноватой и сопротивляться не сможет. Одна лапа давит: молчи, все решено. Другая ободряет: держись, говори. Обе тяжелые.
Слышу свой гнусавый голос. Невнятные слова о том, как весь город, как все мы ждали капитана. Так, словно с ним вместе вернется закон. И может быть, поймем, что произошло… и дедушка Юлий… и я виноват – и сил нет…
Тигриная тяжесть исчезает. Быстрый, тревожный, человеческий разговор. Из госпиталя приедут с минуты на минуту. Следственная группа будет к полудню. Дайте воды глоток. Вот, вина возьми.
Дон настойчиво повторяет, что это он и он один… а сестры стреляли поверх голов, только чтобы не подпускать. У меня темнеет в глазах. Это неправда. Это Юджина убила палача. Но вместе со вздохом возвращается острый солнечный свет и странно дробится, как сквозь слезы.
Санди подбегает и вертится волчком. Он уже пришел в себя, и теперь его распирает от восторга. Он тычется мне лбом в плечо. Захлебывается словами. Он давно знал, что я такой! Вот какой! Я его спас! Себя за него! А они убить грозили! Ухо отрезать! На веревке держали! Страшно было, а он не боялся! Он кричал: не сдавайтесь! Правда же, правда?
Старый Медведь сгребает его под мышку: «Да, ты настоящий ополченец».
