Оказывается, я не ошибся. Ко мне присоединились, негромко постукивая стаканами: давай, читай! Выпили. Стихослагатель встал. Пробормотал: «Справедливость – очень редкая птица». Вздохнул. Покрутил шеей. Вытер ладонь о карман. Приложил к сердцу. И задекламировал:
Странно. Куда лучше, чем можно было ожидать. Вокруг что-то завосклицали. Я попросил прочесть еще раз. Он сел, словно подломились ноги. Спросил: «Правда?» И медленно, с рыдающим хрипом прочел сначала. На этот раз все притихли. И вдруг раздался безжиненно-стеклянный голос Гая:
– Здравствуй, небо, я вернулся. Это хорошо. Но только это. И таким размером писать нельзя. И так рифмовать нельзя.
– Кто тебя спрашивает? Почему нельзя? – заступились за стихотворца слушатели.
Гай посмотрел стеклянным взглядом и медленно выговорил:
– Потому что это ворон. Потому что черный ворон. Потому что страшный ворон. Каркнул ворон: никогда.
И сам закаркал, закашлял, попытался отпить из стакана. Захлебнулся, облился. Вино потекло у него изо рта и носа. Стянутые на затылке волосы рассыпались, намокли, липли к щекам. Почему-то все смотрели, хотя было противно до тошноты. Вдруг Андрес крикнул: «Свинья! Дохлятина!» – и вскочил. Чтобы расправиться? Злой на меня, нашел выход бешенству? Но мигом появился Карло. «Тихо, тихо, сейчас, сейчас». Выдернул Гая из-за стола и уволок, как тряпичную куклу.
Благорастворение «посидеть-выпить» не удалось. Мои новые земляки чувствовали себя неловко. Кто-то начал передо мной извиняться. Накинулись на виновника: «Зачем ты его притащил?» Сердито допили и разошлись. Стихотворец попробовал удержать меня, но остался ни с чем.
А ведь раздавленная ворона сразу угадала напев «Ворона». Как это может быть? Даже я не узнал.
Увидел издалека. Интересная неожиданность. В тени зеленого тента на зеленой скамейке под фикусом меня уже ждали. Кто же это? Увы, с торжественным видом навстречу поднялся старый Юлий. Выбритый, принаряженный, в белой косынке. Завязки свисали ему на плечо грустными кроличьими ушами. Обозначилась унылая перспектива служить безотказным слушателем для всех стариков, кого потянет поговорить.
Приветом от хозяина – скорее от Аниты – на столе кудрявился букет маленьких красных роз. Подшаркивая, старик обошел комнату, все осмотрел и одобрил, растягивая в улыбке беззубый рот. Долго устраивался на стуле. Наконец, начал.
– Ты это… Ты чего ж расценки не повесил? Говори сразу, сколько с меня возьмешь. У меня очень важное дело. Ты вот здесь в окне прикрепи ценник.
Невозможно было и подумать, чтобы с этих кроличьих ушей брать какую-то плату. Ответил, что внимательно слушаю, а денег с него не возьму.
– Это как это? – Он задумался. И вдруг мелко затряс головой, закипая и брызгаясь слюной: – Это почему? Я тебе кто – нищий? Я мастер! У меня мастерская! Ты зачем меня обижаешь? Мне подаяний не надо!
Внутренне поеживаясь от неловкости, догадался ответить, что есть такая примета. Он прямо задохнулся:
– Какая примета? Кого ты слушаешь, кому веришь? Молодой, образованный! Не знаешь, так меня спроси! Я-то все правильно сделал. Головой подумал. Пришел пораньше, чтоб у тебя первый клиент мужчина был. Как положено. Для удачи. Чтоб дело пошло. И бумажку принес крупную, чтоб не мелочью платить. Тоже для удачи. Скидочку для первого раза можно сделать, не спорю. А чтоб бесплатно – это просто чушь!
И в довершение тоскливой нелепости вытащил свою «крупную бумажку»: на, смотри! Говоря честно, я его боялся. Бедность, дряхлость, безобразие, а с ними вместе достоинство, сердечность и глупая наивность – это страшно.
Откипев, он принялся излагать дело. Оно и правда оказалось важным. И сложным. Свою единственную ценность, дом с мастерской, он хотел завещать жильцу, обойдя родного сына.
– Ты уж мне помоги. Надумал недавно, да посоветоваться было не с кем. Понимаю так, что он, Гай, мне и глаза закроет. Пожить-то я не прочь. Охота пожить! Сам потом поймешь. Но решать пора. Ты спрашивай, что надо, все расскажу.
