А потом настал тот день, за которым была та ночь. Мы с теткой с вечера уезжали в деревню, по хозяйству за покупками. А еще на мое имя был выписан кирпичный пресс. Сообщили, что получен. Можно было, конечно можно, выехать назавтра с утра. Не оставлять их ночью. Но это половину рабочего дня потратить. А всем не терпелось.
Никаких предчувствий. Ночью страшный ветер поднялся, на рассвете затих. Только ветер и мешал спать. А никакие не предчувствия. Мы с теткой в гостинице кое-как пристроились. Ей наверху в комнате на стульях постелили, а я внизу на лавке. Народу море. Допоздна разговоры. Рано утром тетка спускается, я уже встал. Обсуждали что-то хозяйственное. Вдруг шум прокатился. Вбегает сосед наш. Увидел меня и как споткнулся. Открыл рот и ничего сказать не может. Но я и тогда ничего не понял и не почувствовал. Только мелькнуло: что с ним? А он схватился за голову и кричит, задыхается: «Дети живы! Ваши дети живы! Отец убит! А жена… она ранена! Может, застанете живой!..»
В такие минуты люди, наверное, думают одно и то же: это не со мной, этого не может быть.
Нас обступили, и такой вздох: «Что?» Он кричит: «На них напали!» И опять вздох, как стон: «Кто?» – «Было пятеро, кричит, девочка всех видела и запомнила». А я все пошевелиться не могу. Повел глазами: где тетка? Она вдруг забилась, рвется: «Поедем, поедем, скорее, скорее». А сама с ног валится. Ее удерживают, мне кричат: «Поезжайте, мы позаботимся!»
Я и поехал. Со мной здешний лекарь. Пока за ним бегали, меня убеждали, что он хоть и пьяница, циник, но служил полковым фельдшером, разбирается в огнестрельных ранениях.
Плохо помню. Была деревенская улица, и сразу – сахарный домик. Солнце сияет, ручей блестит. Гарью пахнет. Крыльцо словно сажей вымазано. Или какой-то огромный зверь черным языком облизал. Ступенька прогорела. У крыльца человек пятнадцать. Вижу, но никого не узнаю. Выходит Марта. Схватила за руку, пальчиками стискивает, держится за меня, но не плачет, очень серьезная. Говорит лекарю: «Вы доктор? Пойдемте, все готово». Как взрослая. Двенадцатый год. Тут меня немножко отпустило: значит, жива и надежда есть. А он перекачнулся с носка на пятку, скривился – тут я его разглядел: длинный, еще выше меня, тощий, весь какой-то презрительный – и говорит мне: «Вы лучше не ходите». Нет, говорю, пойду. И тут понял, что девочки в дом никого не пускают, а их слушаются. Почему-то. Тоже загадка, почему кто-то начинается распоряжаться, а другие слушаются. Заходим. Вижу ее и повторяю про себя, что жива. Только у живых такого лица не бывает.. Даже не бледное, а как известь. Юджина держит ее за руку, пульс считает. Поворачивается ко мне, лицо перевязано. Они воду согрели, инструменты прокипятили. Юджина говорит: «В горло – насквозь, а в грудь – нужно пулю вынимать». Он бинты разрезал, посмотрел и стал бинтовать снова. Мы стоим молча. Что-то внутри мешает понимать. «Что же вы?» – спрашиваю. Он выпрямился: «А у вас, барышня, нос сломан. Давайте вправлю, а то с кривым носом останетесь». – «Да. Потом. Сначала маму». А он с носка на пятку перекачивается. «Родственники, говорит, это беда. Солдату скажешь: отвоевался, брат. Он поймет, сам с собой разберется. А родственники ничего не понимают и придушить готовы». Это правда. Я ничего не понимал и готов был вцепиться в него и душу вытрясти. «Да делайте же что-нибудь!» Кричу. Шепотом. А он: «Только мучить. Странно, что она вообще жива». Мы все втроем начинаем шепотом кричать: «Помогите, вы должны помочь!» Он скривился, рукой махнул: «Ничего нельзя сделать. Не поможет. Приготовьтесь».
Но тут она вздохнула и пошевелилась. Вдруг ей стало гораздо лучше. Открыла глаза. Смотрит и, вижу, узнает. Взгляд прояснел и вдруг словно заметался. Вспомнила. Пытается приподняться. Мы кинулись: «Лежи, не шевелись», а она спрашивает губами, говорить не могла: «Где маленькая? Где папа?» Марта говорит: «Здесь, здесь, сейчас принесу». И побежала. А она повторяет губами: «Папа?» И тут Юджина шепотом и так испуганно, заботливо, но уверенно: «Дедушка здесь, здесь. Он ранен. Он еще в себя не пришел». И так она это сказала, что на меня затмение нашло: значит, это неправда, что отец погиб? И был в затмении еще несколько секунд, пока фельдшер не подтвердил: «Я и оперировал. Вам нельзя разговаривать». Но она еще спрашивает, и рукой просит Юджину снять повязку. Он говорит: «Не шевелитесь. Там ничего серьезного. Перелом есть, но я сейчас вправлю». Взял ее запястье, губами повертел: «Пульс, гораздо лучше. Ровнее, полнее. Сейчас барышне поможем»
