Притаившись, смотрю налево и направо. Мой дом тоже стерегут суровые стражи. По бокам входной арки на гранитных столбах застыли две огромные собаки. Мне говорили: эмблема верности. Но никто не видит их так близко, как я. Только я знаю, что это не собаки. Это люди с головой и хвостом волка. Никто снизу не замечает, что они упираются в гранит не лапами, а вытянутыми человеческими руками со скрюченными пальцами. Они сидят боком к стене, но головы повернуты к черному латнику. Я давно думаю, но не могу понять, грозят ли рыцарю люди-волки, служат ли ему, или следят за ним.
Мне зябко в эркере, возле холодных стекол. Или это трепет предчувствия? Что-то мешает смотреть. Что-то густеет, клубится в воздухе. Или это пляска снежинок? Сердце замирает и ждет.
В золотом металлическом небе в черных облаках летит черная луна. Голова рыцаря поворачивается. Не может быть. Снится. Я сплю! Хочу зажмуриться. Закричать! Но цепенею и немею под пронизывающим взглядом неживых зрачков. Мне страшно, страшно, но в безумном страхе колотится восторг. Это правда, это существует. Я сам это вижу. Рыцарь ударяет мечом в гранит подножья. Но не каменный удар, а железный лязг проносится над замершей улицей. Неужели я один не сплю и смотрю? Что теперь будет?
Обеими руками воздев меч над головой, старый латник молодым прыжком слетает вниз. Слева и справа через пустую раму тянутся человечески-звериные лапы. Я пытаюсь сдвинуться с места, позвать на помощь. Каменные пальцы с длинными когтями ударяют в гранит подоконника. Раздается частый деревянный стук. Кажется, удалось увернуться. Но перед глазами мелькает меч и со звоном вонзается мне в грудь…
Детский кошмар возвратился и разбудил меня. Мой любимый, захватывающе-увлекательный кошмар.
Как ярко снилось на этот раз! Сердце еще не успокоилось, и полусонный слух полон звоном, колокольным звоном. Изнеможенье глухого часа кружит голову и тянет в забытье.
Холодная вода помогает опомниться. Возвращаюсь к себе в комнату и зажигаю лампу. Только теперь понимаю, что метался на ощупь в темноте. Распахиваю створки стенного шкафа. Мое ополченское снаряженье приготовил и уложил Карло. Быстро одеваюсь с забавным чувством, будто натягиваю на себя не вещи, а слова. Штаны, подшитые кожей, боевой жилет с четырьмя карманами, боевой пояс с кобурой, ножнами и подсумками. Пальцы скользят по гладким заклепкам. Пояс не сразу удается застегнуть. Расстилаю на скатерти косынку и переламываю револьвер. В желтом свете лампы выпрыгивают, блестя, желтые толстенькие патроны. Слова складываются в рифму: пассат и муссон, смит и вессон! Тщательно перезаряжаю. Расстегиваю клапан кобуры и опять со смехом думаю, что это какая-то игра. Откручиваю крышку плоской фляги, переливаю из бутылки коньяк. Пальцы не дрожат, все хорошо. С неожиданным суеверием присаживаюсь перед дорогой. Встаю, забрасываю на плечо ремень карабина. Повязываю косынку, оглядываюсь последний раз. Вижу себя в зеркале и зажмуриваюсь от смеха. Перед закрытыми глазами картинка из детской книжки: храбрый заяц собрался в поход. На спине двустволка, на поясе патронташ. Ухо заломлено под лихой бескозыркой. На груди бинокль. На пятках шпоры!
Сквозь медленный звон набата слышен быстрый звон подков. Неужели я опоздал? Бегу по лестнице. Кажется, в зале пусто. Столы и стулья сдвинуты, дверь распахнута, там свет и голоса. Ныряю в толпу, словно в морскую волну. Вдруг пробирает дрожь. Вот оно что: ночь холодная. Ветер. Качаются развешанные фонари. В пляшущем свете движутся темные фигуры. Хочется поговорить с кем-нибудь, но знакомых не вижу. Оглядываюсь. А где Карло? В зале его нет. Различаю черную косынку, черную косичку, узнаю Гая и хлопаю по плечу. Он оборачивается и оказывается Феликсом. Жмет мне руку и говорит, дергая ртом: «На помощь, граждане, к оружью, ополченцы…» Просит посмотреть мой карабин. Слышу наяву те слова, которые слышал в уме: ореховое ложе, затвор… красавец! Легкий какой!
