Но я и правда неплохо стреляю. А из револьвера вслепую, не целясь – даже до странности неплохо. «При перезарядке не в магазин таращиться, а стричь глазами по сторонам!» – вдруг слышу как наяву крик инструктора. «Не носить патроны россыпью!» «Ствол и кисть составляют прямую линию». «Это в прятках прячутся, а от пуль – укрываются!»
Прозрачный рассвет. Все вокруг ясно-серое, без теней. «О тени своей всегда помнить, чтоб не выдала!» «Кто выживет сам, спасет товарища». Стрельба по движущейся мишени. По набегающей. Живая набегающая мишень. Что будет?
Ветер стих, как будто, развертывая знамя, исчерпал силу. Наверное, день будет жарким. В каком смысле? Быстрый шум голосов. Все придерживают лошадей и оглядываются. В бесцветном небе горит багровое солнце тревоги, а высоко над ним всплывает в зенит белое облако воздушного шара. Аэростат-наблюдатель. И я то ли вижу, то ли воображаю, как разматываются привязные канаты и вытягивается телеграфный провод.
После боя – он же все-таки кончился, и далекая труба просигналила что-то, возможно, отбой – после боя мы с Мартой возвращались в лагерь. И я не сразу, но разглядел, ощутил жаркий яркий день. Зеленая полумгла сверкала солнечными пятнами. Телесный запах нагретой земли мешался с пряной свежестью трав. Мгновенье назад ничего этого не существовало. Значит, от внутреннего напряжения гасли все чувства? Перед глазами все это время стоял обесцвечено серый пасмурный рассвет. Неужели мне было так страшно? И страх был так плотен, что скрывал весь мир… Я понял, что устал до изнеможения, но и этого прежде не ощущал. Проколотый солнечными лучами воздух как будто сгустился. Стало трудно дышать. Вязкая тяжесть схватывала ноги, резкий жар то ли холод прихлынул к лицу и застучал в висках и в глазах. Брызнули раскаленные искры, и куда-то вбок поплыло ужасное бурое лицо с сизой щетиной. Вспышка и тьма. «Что это?» – послышалось как бы со стороны сквозь гул в ушах. И так же со стороны пришла отгадка: это обморок. Роняя карабин, я шагнул к дереву, чтобы опереться о ствол, но тропинка провалилась под ногами, как бывает, когда ожидаешь упора ступеньки, а встречаешь пустоту. Мигающим сознанием успел заметить, что взбежавшая по тропинке Марта оборачивается и летит ко мне, но тут земля опрокинулась и разлилась черной водой.
Темнота откатилась, как волна, оставив на лбу ощущение влажной прохлады. Черная сеть, висящая над самыми зрачками, взлетела ввысь и обернулась густой листвой на фоне яркого неба. Марта обтирала мне лицо влажной косынкой, брызгала водой из фляжки.
– Алекс, Алекс, ты можешь говорить? – шептала она.
Говорить я, разумеется, мог, но не ответил и опять закрыл глаза. Я сделал что то ужасное. Предал сам себя. Не выдержал первого же испытания.
– Алекс, Алекс! – звала Марта.
Чуткие и четкие пальцы быстро и осторожно ощупали мне голову. Тут только я догадался: она не понимает, что произошло. Она думает, что я ранен! Расстегнула на мне рубашку и пояс тем движением, которое напоминало нетерпение страсти. Пальцы тревожно побежали по груди. Не открывая глаз, накрыл ее руку своей. Напряженная кисть расслабилась и затихла котенком.
– Что ж ты сразу не сказал? Не почувствовал в горячке? Вот здесь… очень больно?
Тихое прикосновение над ухом у виска прозвенело болезненно и ликующе. Постыдная слабость сибарита превратилась в суровое беспамятство ополченца.
– Тошнит? Голова кружится? Вздохнуть тяжело? – выспрашивала Марта.
Раненый воин приоткрыл страдальческие глаза:
– Ты как с маленьким: где больно, где больно?
Она хотела улыбнуться, но улыбки не вышло. Сосредоточенная тревога, крепко сжимавшая ей губы и прорезавшая лоб резкой морщиной, отступала с трудом. Конечно, я видел, как она испугалась. Тень радости, сумерки торжества приподняли меня, я потянулся к ней… но она придержала меня за плечи, не позволила.
– Тихо, тихо, не шевелись пока. Сейчас людей позову, мы тебя доведем. А не сможешь идти – носилки принесут.
Быть героем, которого на носилках выносят с поля боя, помешала ужасная догадка, что я стукнулся головой при нервическом падении, а вовсе не получил удар в схватке. Решился выговорить:
– Я не ранен. Просто ударился, когда упал. Так стыдно. Позор.
– Как – стыдно? Как так? – переспросила Марта.
Так это и правда ранение? На сердце полегчало. Точнее, я понял, что обозначают эти слова. Тихо накрыл веки ее рукой.
– Что, что? Больно смотреть? Скажи, скажи!
– Не скажу, – прошептал я и провел ее вздрогнувшими пальцами по лбу, по щеке. Прижал ладонь к губам. Другую руку так и держал на груди. Было спокойно и радостно. Даже изнеможение нежило. Полурасплетенная коса скатилась с плеча и защекотала мне шею. Не отпуская ее рук, все-таки приподнялся, прикусил прядь волос и медленно откинулся назад, заставляя ее наклониться. Прикоснулась лбом ко лбу, поцеловала в глаза, в висок, но тут же высвободилась. Поцелуи слишком сестринские. Что-то в ней не оттаяло. Но, может быть, она прислушивалась, потому что вдруг крикнула:
– Сюда! Скорей! Алекс ранен!
