Но ему не хотелось расставаться. Я угодил в образцы мужества и отваги. Напор общественного мнения на этот раз принял вид мальчишеского завистливого восторга.
На стрельбище царил индюк-знаменосец. Ни суеты, ни мельтешенья. Порядок у него образцовый, надо отдать должное, но его-то самого в бою не было. Он усмехнулся и очень вежливо со мной раскланялся.
Ловко оттеснив меня, мальчишка с деловитой хмуростью заявил распорядителям, что сам повезет ополченца в лагерь.
– Кто еще поедет и какие будут поручения?
К его радости, которую он еле скрыл, в ответ было сказано, что пусть берет второго седока и догоняет фургон, который ушел с четверть часа назад.
– Но чтоб сразу обратно!
Легкая повозка помчалась. Погоняя мула, мальчишка загорланил плясовую. Поехавший с нами незнакомый черноусый ополченец подхватил.
С песней догнали ровно кативший фургон. На прощанье мальчишка принялся трясти мне руку, и каждый дерг отдергивался в висках. Страшно смущаясь, он долго лопотал о чем-то возвышенном. Чтобы я всегда на него рассчитывал… И он теперь знает, с кого брать пример… Еле остановив нестерпимое дерганье, я сказал, что лучше бы он брал пример со своих хозяек или с Дона Дылды, они-то настоящие ополченцы и граждане. Он мялся, улыбался и пожимал плечами.
Но я сразу забыл об этом. Мне казалось, что меня вообще здесь нет. Словно я где-то на высокой башне или на аэростате. Немного кружилась голова, хотелось спать. «И что мелькало впереди – все утонуло позади». Песня то ли доносилась издалека, то ли звенела в памяти.
В лагере ни сестер, ни Старого Медведя не нашел. Разминулся. Оказывается, сейчас, когда главная опасность миновала (вот как – миновала), всех женщин и пожилых ополченцев отправили в город. «Только что». С неожиданной злобой я не только подумал, но и съязвил, что поступать, по-моему, следовало бы ровно наоборот. А еще лучше совсем исключить из ополчения женщин и стариков. Мою вспышку восприняли с тревогой и велели немедленно идти в лазарет. А там уж решат, можно ли мне оставаться. Ни в какой лазарет, естественно, не пошел, содрал бинты и отправился искать свою десятку. Узнал ужасную новость: в утренней перестрелке очень серьезно – «неизвестно, выживет ли, понимаешь?» – ранен Андрес.
Потом настало напряженное лагерное затишье, когда и делать нечего, и покоя нет. Надо было подсесть к одному из кружков, потягивать вино и разговаривать. Я так и сделал, но и это оказалось тяжело и тоскливо. А может быть, еще действовало вчерашнее снотворное. Ко мне явился вестовой и строго сообщил, что я внесен в список самовольно и неосторожно вернувшихся в лагерь вопреки врачебному запрету. «Вам будет вынесено порицание» Так вот какому порицанию завидуют мальчишки на границе!
И не только мальчишки. Собеседники взглянули совсем иначе, выпили за мое здоровье и дружно замолчали, предоставляя мне вести разговор. Чтобы они похвастались, спросил о приключениях, которые с ними случались в боях. Откликнулись горячо. Почти сразу я об этом пожалел, внутренне корчась от кроваво-безобразных фантазий.
Слушать было невыносимо. Сначала мне казалось, что отвращением душат меня эти выдумки, но пришлось догадаться, что отвратителен сам себе.
День еле дотянул до вечера. Я думал, что так и провалюсь в сон, но долго не мог заснуть.
Приснился отец, бешеная ссора. Не спящим краем памяти я даже понимал, какая именно размолвка превратилась в этот кошмар. Я вцепился отцу в горло, чувствуя пальцами, как мнется, подается живое тело. Отец захрипел. И я увидел, что это не отец. Где-то очень высоко, на башне или на аэростате, я держал за горло противника с ужасным бурым лицом, а он разжимал мои пальцы и теснил к самому краю. Уже не хватало сил удерживать его. Оскалившись, он сбросил меня вниз…
