В глазах за круглыми стеклами мелькнула искра неизвестных соображений.
– Предписываю лежать и спать. Вечером еще посмотрю. Сестра, пойдемте со мной, дам для него лекарство.
Но через две минуты вернулся один. Я удивленно привстал.
– Нет, пока не вставай, не надо. Не хотел говорить при ней? Что произошло?
Но ни слова не выговаривалось. Он терпеливо ждал. Ничего не дождавшись, спросил слишком догадливо:
– В первый раз? Тяжело пришлось? – Помолчали вместе. – Сейчас примешь порошок, заснешь…
Собирался еще что-то сказать, но смутился, повел головой. Проснулась и моя интуиция:
– Ты хотел о ней спросить?
– Хотел. Сейчас не время. – Снял очки и долго протирал их, надеясь, что я сам что-нибудь скажу.
– Есть погибшие?
– Нет, нет! – Встряхнулся, надел очки. – Просто чудо, что нет. Но раненых много. Есть тяжелые. А с тобой непонятно.
Потом надолго настал сон. Однажды его просквозили тоскливые стоны: «Рука, правая рука!» Послышалась ободряющая крепкая брань сквозь зубы и утешительный шепот. Сбоку страшным комом лежала окровавленная разрезанная рубашка. Тэкла Гран, старшая над сестрами, перевязывала раненого, я его узнал – мастер-столяр. Ей помогала Герти.
– Не вой! – прикрикнула на раненого Тэкла. – Через две недели сможешь работать.
Закончив, встала, хватаясь за поясницу, шагнула ко мне. Высокая, костлявая, с грубым, очень выразительным лицом.
– А это что за чудо в перьях? Ему заехали в ухо, а он размяк.
– Со мной все хорошо, – ответил я, закрывая глаза.
Открыл их уже в синих сумерках. Я лежал в фургоне, рядом со мной еще кто-то, кого я не узнавал. Санитарный поезд сворачивал к площади перед больницей. Все мышцы словно закоченели, хотя я был укрыт одеялом. С трудом сел и стал выбираться наружу. Когда я кое-как выпрыгнул из фургона на костяных ногах, в темноте раздался общих вздох. Наверное, в честь перебинтованного лба. Заметались голоса и тени. Одна из них оказалась Старым Медведем. Он что-то сказал мне, я не разобрал в шуме, а может, и в полудреме, спросил, где Марта. Услышал в ответ, что она возвращается, вот-вот приедет, и слова так зацепились, будто он убеждает меня лечь в больницу. Я взвинченно отказывался, твердил: нет, ни за что, оставьте меня в покое, хочу немедленно идти к себе и остаться один. Вот только дождусь ее. Вокруг выносили раненых, я всем мешал. Старый Медведь с каким-то растерянно-растроенным лицом уговаривал, я отвечал резко, опять чувствуя неприязнь к нему. Мимо мелькнула Тэкла, на его вопрос бросила: «Можно, пусть идет куда хочет!» Яркий бело-желтый свет и фиолетовая чернота клубились не только вокруг, но и под черепом, я засыпал на ходу. Рядом уже была Марта, меня вели в гостиницу. Вдруг, припоминая, понял, что Старый Медведь говорил не о больнице, а предлагал ехать к ним домой. А я-то отказывался чуть не со злобой! Но не было сил объясниться. Действительно хотелось остаться одному. Пробивалось и другое желание: …никогда больше ни в чем подобном не участвовать. Пусть трубят императивы героизма, долга, чести, позы, идеалов. Никогда, ни за что.
Но на следующее утро выяснилось, что императивы умеют не только велеть и скликать, но и расстилать алую ковровую дорожку. Первым по ней явился молодой доктор и усыпал меня цветами уважения и тревоги. Но я со смехом вытянулся на постели, закинул руки за голову и заявил, что хорошенького понемножку, – сестра Гран уверена, что ничего серьезного.
Но он опять перевязал мне лоб. Наверное, чтобы ополченец-герой страдал во всей красе.
Я ждал, как он спросит о Герти. После вчерашней неожиданной откровенности ему нельзя было промолчать.
– Я ведь тоже первый раз, тоже нервы пляшут, – начал он с крайне бестактным «тоже». Улыбнулся смущенно, снял очки. – Как она за мной прибежала… Такая красавица, такая смелая. Чудесная у тебя сестричка.
– Так и передать?
Нервы у него и сейчас плясали. Ему хотелось говорить о ней, он радовался, что жив, что побывал в опасности, он смотрел на меня с доверчивой симпатией и явно не прочь был завязать дружбу. Но мне вдруг с прежним тяжелым чувством подумалось: другие могут радоваться, а я нет.
– Да что с тобой? Ты не скрывай, я же врач.
Кое-как взял себя в руки, ответил, что все хорошо и обязательно поговорим, а сейчас утомился почему-то. Он посмотрел с сомнением, но распрощался, сказав, что еще зайдет. Огромная, но приятная усталость и правда тянула и выкручивала все тело. Я ждал Марту. Ее все не было и не было. Наверное, доктор велел меня не беспокоить. В халате, на правах больного, спустился вниз. Карло замахал руками и погнал меня обратно. Оказывается, Марта и Старый Медведь ночевали в локанде, по очереди дежурили у меня под дверью и уехали только на рассвете. «Как куда? Обратно в лагерь»
Тут к раненому началось паломничество. Об руку вошли наши молодожены. Делли поправила мне подушки – исполнила обряд – и чинно села у изголовья. Феликс рассказывал, захлебываясь, что ночь провел в лагере, что нового приступа не ждут, но в заслон давно подтянулись новые отряды, кое-кто из наших сменился,
– Обязательно к вам зайдут! Держитесь, все будет хорошо!
