– Ты коснулась, Дельфи, темы, болезненной для меня, ведь ты, я так понял, не хуже меня знаешь, каково сейчас духовное состояние общества, – произнес я и подбросил в огонь несколько палок. – Честно говоря, я разуверился в том, что людям вообще нужна духовность. Знаешь, еще в конце 90-х годов в России был такой подъем, что я необычайно воспрянул духом и поверил, что наша страна действительно пробуждается и начинает новый, подлинно духовный путь. Но потом все это прошло, да и люди постепенно так были зажаты новым, а точнее диким экономическом порядком, что им сейчас не до высших материй, лишь бы, как говорится, на кусок хлеба заработать. А меж тем небольшая кучка людей безмерно обогатилась, и с такой скоростью, что западным бизнесменам и во сне не приснится. Ведь на Западе заработать можно лишь на том, что в конечном счете улучшает и развивает их экономику, повышает производство, а у нас все разрушается, а кучка людей обогащается. Так что, Дельфи, я не вижу перспективы.
– Ты не прав, Вова, я знаю,
– Я уже все это слышал, – проговорил я с неким раздражением. – И я тоже пытался что-то изменить, но все остается по-прежнему, если не хуже.
Я помолчал, и Дельфания также притихла, давая мне время высказаться, так как видела по моему лицу, что притронулась к больному месту моей души.
– Хорошо, – я наконец прервал молчание. – Что ты мне предлагаешь делать для этого?
– Ты должен делать, Вова, то, что делаешь, – писать книги. Это твоя главная работа, а точнее, призвание на земле. Твои книги будут пробуждать в людских сердцах веру в добро и любовь, в возможность счастья и новой радостной жизни.
– Дельфи, ты наивный человек! Кому нужны мои книги? Видела бы ты книжные прилавки – чего там только нет! И в первую очередь раскупаются боевики, детективы, криминал и так далее. Мои книги на прилавках – как глас вопиющего в пустыне. Я вот уже две книги выпустил, и что? – спросил я и сам же ответил: – Ничего! Есть книги и поинтереснее, чем мои, и вообще…
– Ты недооцениваешь себя, Владимир. Во-первых, у тебя талант, а во-вторых, ты обладаешь одной особенностью, о которой не подозреваешь, потому что не можешь увидеть себя со стороны и разобраться в себе.
– Ты меня заинтриговала, Дельфи, мне казалось, что во мне нет ничего особенного.
– А вот и есть! – воскликнула Дельфания с игривой улыбкой, пытаясь вывести меня из мрачного состояния духа. – Ты опережаешь время на семь, а то и на десять лет. Ты, например, что-нибудь делаешь и ждешь от людей, общества реакции, то есть понимания и признания. Его нет – и ты уходишь в сторону, бросаешь свое дело, думая, что оно никому не нужно и что ты ошибся в правильности своих действий. Но ведь проходит несколько лет, и вдруг то, от чего ты отказался, становится нужным всем и важным для всех. Вспомни, как ты строил часовни, которые сначала были никому не нужны, а потом стали необходимы всем до такой степени, что тебя даже стали оттеснять от твоего труда.
Я поджал губы, понимая, что она права.
– Так и с твоими книгами, которые, как ты говоришь, никому не нужны, хотя я в это не верю, потому что и сейчас их читают, и уже сегодня, даже, может быть, в этот самый вечер они помогли какому-нибудь человеку найти себя и поверить в доброе и светлое. Если ты бросишь на полпути свое дело, не дождавшись, пока оно разовьется и даст результаты, ты будешь глупцом, который посадил фруктовые деревья и, не дотерпев до того времени, когда они принесут плоды, оставил их и ушел, посчитав, что ждать фруктов – безнадежное занятие.
Дельфания посмотрела на меня выразительно, как учительница на ученика, и я не обиделся на слово «глупец», потому что она действительно была права.
– Ты никогда не задумывался, почему живешь именно здесь? – спросила Дельфания и бросила на меня странно острый взгляд.
– Бог ведает, Дельфи. Но если честно, то что-то всегда влекло меня именно в эти края. Впрочем, вся моя жизнь проходит под каким-то влиянием свыше. Я чувствую это воздействие, и оно прежде всего в том, что я воспринимаю мир не так, как все. Более остро, глубоко, что ли… Откровенно говоря, Дельфи, это сверхвосприятие – просто мой крест. Никому не пожелаю иметь такую психику и чувствительность. Люди живут и знать не знают, ведать не ведают об этом, порой и мне так хочется быть, как все! – заключил я не без грусти.
Дельфания вдруг подошла ко мне и в знак утешения положила руку мне на плечо.
– Не надо, Дельфи, меня успокаивать.
– Совсем не собиралась тебя жалеть, – она посмотрела на меня с торжественной улыбкой, которая совсем не подходила моменту. – Хочешь, я расскажу тебе твою главную тайну? – слово «твою» было произнесено с ударением.
– Какая еще может быть тайна? Мне кажется, уж о себе я все знаю, – сказал я и несколько секунд спустя все же нарушил тишину: – Но если у тебя есть что-то интересное, я слушаю.
