— Думаю, он прав, — вздыхает Майка. — Да, с нашей стороны вышло некрасиво, но теперь уже ничего не попишешь. Вряд ли Леманн будет рыдать из-за этого в подушку. Давай просто забьем.
Меня не оставляет чувство неправильности происходящего, но теперь действительно ничего не изменишь. Будет нам урок на будущее.
Вечеринка идет своим ходом. На заднем фоне ненавязчиво играет музыка, в камине потрескивает огонь, напротив в кресле греет кости Карпушкин. Утюжкова внимательно осматривает подоконник, заставленный цветами (Майка следит за ней взглядом хищной птицы — не дай боже пропадет хоть один листок!); Марина и Ванюша негромко переговариваются у стола, заставляя тарелки разнообразной снедью; Коль задумчиво потягивает яблочный сок; Майка, сменив мужа, идет проверить детей; Артур уходит, получив от кого-то телефонный звонок. Идиллия.
Я же, усевшись в кресло, погружаюсь в полудрему с открытыми глазами. Если бы Майка меня ненароком не разбудила, до чего бы дошел мой мозг в попытке сгенерировать новую реальность? Зашли бы мы дальше поцелуя? Дошли бы до… Я краснею и мотаю головой. Хорошо, что сон прервался на таком пикантном месте. Даже так мне понадобилось время, чтобы прийти в себя, а если бы мы… Все, прекращай об этом думать! Какой насыщенный цвет у Майкиного платья. Интересно, а каковы губы Иволги на вкус на самом деле? Так, отставить фантазии!
Что там происходит? Кажется, монотонный голос, который я пропустила, вовсе не был белым шумом на заднем фоне. Прислушиваюсь. Черт! Это ведь Карпушкин произносит тост, б
— … очень жаль, что вы вынуждены нас покинуть, но мы все понимаем, здоровье превыше всего. Позвольте от всего нашего коллектива еще раз выразить свое сожаление по поводу вашего предстоящего отъезда и ухода с нашего проекта и изъявить надежду, что, может быть, вы к нам еще вернетесь, ибо ваш уход создаст невообразимую потерю не только для нашего маленького коллектива, но и для всего общества, я имею в виду, нашего большого офиса в целом… Организовать работу большого коллектива бывает очень тяжело, это особый вид способностей, я бы даже сказал, особый вид искусства, которому необходимо учиться и учиться всю жизнь, а не так, четыре или пять лет в университете, как современная молодежь, которая потом идет на руководящие должности и еще и удивляется, почему это здесь не так, как написано в книжках. А книжки, книжки-то это одно, а реальность совсем другое, и очень часто они расходятся, вот и получается, что знания есть, а применить их на практике не получается…
— Он уже десять минут распинается, — шепчет мне Майка, не снимая с лица искусственной улыбки, — и все сплошная вода.
Коль и остальные терпеливо ждут, пока Карпушкин, наконец, соизволит закруглиться. Обращаю внимание на то, что выдохшийся Ванюша передает немцу едва ли половину сообщения. Наконец, Карпушкин, запутавшись окончательно, делает паузу, пытаясь поймать ускользнувшую мысль за хвост. Майка спешно поднимает бокал, все следуют ее примеру и мы чокается
Ближе к девяти собирается и уходит Утюжкова. Ее уход становится сигналом для окружающих, и вскоре один за другим все покидают гостеприимный дом. Я предлагаю остаться и помочь с уборкой, но Майка вновь мягко отклоняет мою помощь.
— Давай ты сегодня останешься здесь, — предлагает она.
Отрицательно качаю головой. Ей бы отдохнуть самой, а не беспокоиться еще и за подружку. К тому же, если я действительно заболела, мне лучше быть подальше от нее и детей. Вернувшись в свою квартиру, я первым делом выпиваю еще один стакан с шипучкой. Надеюсь, она поможет.
И все же я простыла. С трудом уснув ночью, я едва продираю глаза на звон будильника утром. Голова болит, в горле сухо, сил абсолютно никаких. Хлюпая носом, я собираю себя в подобие прямоходящего человека и иду на кухню за аптечкой. Минутой позже градусник показывает тридцать семь и шесть. Моя удачливость во всем ее великолепии. Игнорирую желание выйти, чихая и кашляя, на работу, чтобы распространять заразу дальше, и набираю текстовое сообщение Карпушкину. Противный голосок в моей голове мгновенно производит перерасчет заработной платы, и я с досадой скрежещу зубами. Придется в этом месяце ужаться. Телефон издает короткий звуковой сигнал, благословляя меня на больничный и я, преодолевая сонливость, одеваюсь и иду к терапевту.
Несмотря на мое гнетущее состояние, я все же несколько волнуюсь из-за предстоящей возможности увидеть Иволгу. Подспудно я понимаю, насколько это глупо, но подавить надежду и нетерпение не могу.
Однако тут меня ждет разочарование: в регистратуре меня направляют в инфекционный кабинет. Последний находится в правом крыле больницы и вход в него предусмотрен отдельный, с улицы. С Иволгой не пересечься при всем желании.
Это становится последней каплей.
