В фильме “содержимое” двора таможни, за исключением “маленьких барашков”, соответствует тому, что описано в киноповести. Если азиатское слово “дувал” заменить русским “ограда”, то получится символическое описание условий существования высших кругов либеральной интеллигенции в послесталинские времена. Клановая замкнутость, жратва, пьянка, ностальгия по “революционному”, а по сути троцкистскому прошлому, выражаемая через песни бардов, типа Высоцкого и Окуджавы, — всё это признаки “застоя”, безвременья и всех видов социального идиотизма, главным из которых является нигилизм, как плата “малому народу” за отрыв от большого народа. Марксизму в пределах своего “дувала” либеральная интеллигенция отводила особую роль.
«Петруха осторожно поднялся по каменной лестнице, ведущей на террасу второго этажа. На двери висел амбарный замок. И снова одна из ставень, на этот раз та, что выходила во двор, отворилась, и в ней показались усы и револьвер.
Петруха опять не заметил этого. И, решив, что в доме никого нет, хотел выбраться со двора. Сделать это было нетрудно, так как лестница на террасу шла возле дувала. Но только Петруха повернулся, как сверху, из окна, раздался голос:
— Стой!… Руки вверх!
Петруха замер и поднял руки вместе с винтовкой.
Кто-то схватил его за запястья и одним мощным рывком втянул в окно.
Оказавшись в комнате, Петруха увидел перед собой огромного, тучнеющего уже, усатого мужчину в казацких шароварах и белой нательной рубахе.
В полумраке (ставни повсюду были заперты!) Петруха разглядел на стенке текинский ковер с саблями, гитару, несколько фотографий, под потолком клетку с птицей, на окнах занавески, цветы, на одном из подоконников пулемет «максим», в углу иконостас, под ним горка гранат и пулеметных лент. В другом углу стояла широкая кровать с цветастым лоскутным одеялом и горой подушек. Под кроватью — другой «максим».
— Ты в чей дом забрался? Отвечай, — сказал усач.
— Не знаю, — вполне искренне ответил Петруха.
На столе он увидел самовар, труба которого выведена была в окно. Возле откупоренной уже бутылки и цветных пиал лежали в тарелках румяные пироги, картошка в мундире, соленые огурцы, пол-арбуза и персики.
— Ты что, не слыхал про Верещагина?! — удивился усач. — Дожил!… Было время, в этих краях каждая собака меня знала. Вот так держал! — усач сжал свой огромный кулак. — А сейчас забыли…»
Да, было время, когда песни из кинофильмов, созданных представителями новой, советской интеллигенции пел весь народ. Никто особенно не вникал к какой национальности принадлежал тот или иной деятель культуры. Все они пользовались искренним признанием и любовью народа, даже не подозревающего, что для либеральной интеллигенции простые труженики не люди, а “собаки”. А “чтобы в этих краях каждая собака их знала” они “вынуждены были притворяться чумазыми”.
«Усач подошел к столу и нарезал пирог.
— Садись, — он пододвинул Петрухе пиалу со спиртом, — пей, коли храбрый.
Петруха отпил немного, сразу задохнулся и схватился за огурец.
Усач залпом хватил свой стакан»
“Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальем!” — эти слова из песни не выкинешь. Кино пользовалось в СССР огромной популярностью, но вряд ли можно было найти хотя бы один фильм советских времен, в котором всенародно любимые киноактеры не пили и не курили. А ведь это были кумиры толпы. Толпа же, по определению В.Г.Белинского — “собрание людей, живущих по преданию и рассуждающих по авторитету” своих кумиров. И эти кумиры и их “творцы” несут прямую ответственность за судьбы мальчиков и девочек, начинающих сегодня пить и курить уже в 8 — 9 лет, независимо от того, понимают они или нет, что с помощью “искусства кино” и при их непосредственном участии уничтожается генофонд нации. С позиции же достаточно общей теории управления всё это — показатель эффективного использования оружия пятого приоритета в борьбе противоборствующих мировоззренческих систем. Не лишне напомнить здесь, как тонко использовал этот вид оружия Э.Рязанов в фильме “Ирония судьбы или с легким паром”. После демонстрации предновогоднего “подарка” в 1975 году “бытовое пьянство” с мурлыканием под гитару настолько захватило всю страну, что “ребятам из Лэнгли [75]” можно было больше не беспокоиться по части применения этого вида оружия в условиях “советской действительности”. Но с особой эффективностью этот вид оружия был использован в августе 1991 года, когда пьяная толпа участвовала в фарсе под названием “демократическая революция”.
