Для понимания второго смыслового ряда появление этого символа на экране — факт чрезвычайной значимости. Благодаря ему есть реальная возможность заглянуть в кухню знахарей, вплетающих во внелексических образах деструктивные элементы в матрицу развития России, что позволяет выявить негативные тенденции самой матрицы и через раскрытие содержательной стороны её символики погасить их. В киноповести ничего этого нет, зато есть диалог Сухова с Абдуллой через стенку бака, и эта сцена незначительно отличается от сцены в фильме. В фильме женщины сами обнаружили свое присутствие в баке — через чихание. А в киноповести…
«Банда с криками подбежала к одному из нефтяных баков и окружила его. Двое залезли наверх, попытались открыть люк. Но круглая крышка, запертая изнутри, не поддавалась.
К баку приблизился Абдулла, постучал об стенку рукояткой револьвера.
— Эй, — сказал он, — выходи. Я знаю, что ты здесь!
Ответа не было.
Двое наверху, стараясь открыть крышку, сломали саблю и дуло карабина. Но безуспешно.
— Эй! — крикнул Абдулла. — Мужчина должен встречать смерть достойно!
Бак молчал.
Абдулла несколько раз выстрелил по нему в упор.
Вслед за ним вся банда начала палить по баку из карабинов и ручных пулеметов. Но пули плющились и отлетали, оставляя на стенках слабые вмятины.
Когда шквал огня прекратился, в баке раздался громкий смех Сухова.
Бандиты оторопело уставились на Абдуллу.
— Оставь хоть один патрон, Абдулла, — посоветовал Сухов, — а то нечем будет застрелиться.
Абдулла заскрипел зубами.
— Ребята, — крикнул Сухов, — он еще в чадре? Или переоделся мужчиной?
— Эх, гранат бы! — сказал Ахмед».
В чем главное отличие сюжета киноповести от того, что показано в фильме? В киноповести четко показано, что при обстреле бака “бак молчал”, и что по баку банда палила “из карабинов и ручных пулеметов”. Ситуация же для Абдуллы и его «людей» внешне выглядела нелепой: вот они рядом, а взять и расправиться невозможно, что соответствует пословице: “Видит око, да зуб не ймет”. Но разве это не напоминает ситуацию, сложившуюся в последнее десятилетие ХХ века между западной и российской цивилизацией? Кажется убраны все препятствия для информационного воздействия на народы бывшего Советского Союза: газеты, радио, но более всего — телевидение день и ночь обрабатывает их сознание и подсознание на уровне второго и третьего приоритетов обобщенного оружия; более того народы разобщены национальными “элитами”, искусственно созданными границами и валютами, но “они”… молчат. Молчат потому, что у народа по-прежнему нет доступа к средствам массовой информации.
Важное замечание: в этом эпизоде “женщины Востока” показаны с открытыми лицами. Это кажется естественным, поскольку в баке темно, душно; они одни, со своим “новым господином” и по шариату имеют право быть без чадры. До этого без чадры они являлись Сухову только во сне:
“А когда он под утро задремал ненадолго, приснилось ему, что сидит он на зеленой лужайке в окружении своих многочисленных жен общим числом в десять человек — гарем плюс незабвенная Екатерина Матвеевна.
Жены, как полагается, одеты в нарядные платья, на головах у них цветастые платочки, и все заняты делом: кто шьет, кто прядет…
В реальном гареме богатого господина женщины не работают; они — для услаждения сексуальной похоти, а всю необходимую для их жизнеобеспечения работу делают другие. В сновидениях же Сухова — “все они заняты делом” и все без чадры с открытыми лицами, как и Екатерина Матвеевна. В этом — проявление двойственной стороны образа “свободных женщины Востока”: в ситуациях, где их лица закрыты чадрой они ведут себя как национальные “элиты”; в видениях-мечтах Сухова и в баке они — народы, временно вышедшие из-под влияния библейской концепции управления.
Бессилие адепта библейской концепции управления выражается одной фразой: “Эх, гранат бы!” Тот факт, что её высказал бандит Ахмед, а не сам Абдулла говорит о том, что первый приоритет обобщенных средств управления-оружия периферии Глобального Предиктора не доступен, а шестой и третий (сабля и дуло карабина) — сломаны.
«К бывшей таможне подскакал Семён, посланный Абдуллой. Он приказал сопровождавшему его бандиту ждать перед домом.
Из окон дома доносились звуки гитары. Верещагин пел: ”Ваше благородие, госпожа разлука…”
— Ты с ним поосторожней, — сказал бандит.
Унтер снисходительно улыбнулся, отдал ему поводья своего коня и решительно поднялся по лестнице, ведущей в дом…
Верещагин был пьян и пел лёжа. Увидев на пороге унтера, он продолжал петь: “Мы с тобой друзья давно, вот какая штука…”
— Всё поёшь? — спросил унтер, иронически улыбаясь.
Верещагин продолжает. Пьяные глаза его смотрели сквозь унтера:
“Письмецо в конверте погоди, не рви…”
— Я от Абдуллы. У нас нет гранат, а у тебя, мы знаем, запас. — Унтер строго посмотрел на Верещагина. Верещагин продолжал петь: “Не везет мне в смерти, повезет в любви…”
— Прекрати эту дурацкую песню, — категорически сказал унтер. — И встать, когда с тобой разговаривает подпоручик! — рявкнул он.
