- Она самая. Наглоталась снотворных таблеток. Так, во всяком случае, думает Гранада.
- А что думаете вы, доктор?
- Я подожду, пока состояние её внутренних органов не укажет, что мне думать. Одно мне известно твердо: то количество таблеток, которое я ей выписал, смертельной дозы не составляет. Но, возможно, у нее уже был их запас, или она где-то взяла еще.
Он откинул простыню. Труп блестел, как рыба, выброшенная на железный берег. Ногти на ногах были красными не от крови, а от лака. Лицо Секундины было погружено в непробудный сон.
- А теперь предупреждаю вас заранее, - сказал Саймон, беря кривой нож с острым кончиком, - вам лучше уйти, если вы не хотите наблюдать, как я сделаю разрез-бабочку. Для непрофессиональных глаз зрелище не из приятных.
Он занес нож, и я повернулся, чтобы уйти. В дверях стоял Тони Падилья.
- Господи! Он хочет её резать? - В его голосе было испуганное недоумение, глаза остекленели.
- Вреда ей не будет, Тони. Она ведь мертва.
- Я знаю. Фрэнки слышал по радио.
Он прошел мимо меня и остановился, глядя на покойницу. Она смотрела на него из-под опущенных век без страха и без радости. Его рука погладила обнаженное плечо.
- Для чего вам её резать, доктор?
- Боюсь, это необходимо. В случае насильственной смерти или смерти по неустановленным причинам вскрытие обязательно. А при данных обстоятельствах оно обязательно вдвойне.
- Как она себя убила?
- Знай мы это, мне бы не для чего было её резать. Сержант Гранада считает, что она приняла смертельную дозу снотворных таблеток.
- При чем здесь Гранада?
- Он её нашел… Поехал к ней домой, чтобы задать ей кое-какие вопросы…
- О чем?
Этот выкрик заставил Саймона поднять брови, но ответил он вполне вежливо:
- О деятельности её мужа, насколько я понимаю. Она лежала в постели, а её дети стояли возле и плакали.
Видимо, она уже умерла, но он на всякий случай поторопился привезти её сюда в машине скорой помощи. К несчастью, она действительно умерла.
- Прямо как Бродмен, а?
Саймон пожал плечами и бросил на нас нетерпеливый взгляд.
- Простите, но у меня нет времени обсуждать с вами все эти подробности. Лейтенант Уиллс и сержант Гранада ждут результатов вскрытия.
- Почему такая спешка? Они разве и так не знают? - При каждом слове Падилья дергался всем телом, как лающая собака.
- Что, собственно, это означает? - Саймон повернулся ко мне. - Насколько я понимаю, он ваш приятель. Объясните ему, что я прозектор, хорошо? Ученый. И не могу обсуждать действия полиции.
- По-вашему, я недоумок? - крикнул Падилья.
- Во всяком случае, ведете вы себя как недоумок, - сказал я. - Уважайте хоть мертвых, если не уважаете живых.
Падилья умолк. Виновато посмотрев на покойницу, он повернулся и побрел вон из секционной. Я вышел в коридор следом за ним.
- Я не знал, что она была вам так дорога, Тони.
- И я не знал. Я думал, что ненавижу ее, давно так думал. Видел её на улицах и в барах - с мужем видел, с Гранадой. И всегда злился, когда видел. И вдруг вчера вечером, когда Гэса пристрелили, я подумал: я же могу теперь жениться на ней. Прямо как озарило: я могу теперь жениться на ней. И женился бы.
- А вы были женаты?
- Нет. Никогда. И уже не женюсь.
Металлическая дверь закрылась за нами. У Падильи был такой вид, будто жизнь была по ту её сторону и она навсегда отрезала его от жизни.
- Сейчас не время принимать решения, - сказал я. - Вернитесь на работу, забудьте про смерть и крушение надежд.
- Уж конечно! А Гранада пусть выйдет сухим из воды?
- Вы как будто твердо уверены в его вине.
- А вы - нет, мистер Гуннарсон?
Ответить было трудно. Уверенность моя со вчерашнего дня поубавилась. Я знал, что Гранада застрелил Донато. Я вполне мог допустить, что он убил Бродмена.
Но мне представлялось невозможным, чтобы он убил Секундину - женщину, которую, по слухам, прежде любил. Да и убежденность Тони в его вине вызвала у меня профессиональную реакцию, то есть сомнение.
- Я вовсе не уверен. Но в любом случае считаю, что вам не следует бросаться такими обвинениями.
- Так-так, - сказал он деревянным голосом. Он задал вопрос человеку, а ответ получил от профессии. Но пока меня это устраивало.
Я предложил Падилье сигарету, он отказался. Я сел на скамью у стены, Падилья остался стоять. Воцарилось неловкое молчание, и продолжалось оно очень долго.
- Может, вы и правы, мистер Гуннарсон, - сказал он наконец. - Этот день у меня тяжелый. Месяц, другой, третий я спокоен, нормален, а потом что-нибудь стрясется, и я теряю голову. По-вашему, может, я с придурью? Когда я был мальчишкой, мне в драках часто по голове попадало.
- Нет, по-моему, вы просто хороший человек.
После нового долгого молчания он сказал:
- Я бы покурил, если вы так любезны. Свои сигареты я забыл в клубе.
Я достал сигарету и дал ему прикурить. Он еще не докурил, когда доктор Саймон открыл металлическую дверь и высунул голову.
- А, вы здесь! Я не знал, будете вы ждать или уйдете. Кое-что я уже установил. Практически бесспорно, что она, как и Бродмен, умерла от удушья.
- Так что же, её газом отравили? - перебил Падилья.
