– Леша, понимаю, что первой брачной ночи еще не было, роза не сорвана, и ты немного не уверен в себе, но тут нечего бояться, больно не будет! – заверил я. – Просто доверься ей, а там природа возьмет свое, и у тебя все получится. Вот, покури для храбрости.
Помня об опыте Ильи, я подсунул Леше замечательную папироску (снова намутил у Вадима Васильевича, но уже не парочку, а пару десятков – чтоб впрок) – дабы его угрызения совести наутро не терзали, и память отринула все нежелательные моменты.
– А сам-то? Слабо? – хмыкнул друг. – Я буду только если ты будешь!
– Кто там что без меня будет? – прогудел какой-то молодой адвокат с идеальным слухом. – Я тоже хочу! Всем давай!
…Помните, как я рассуждал про глупые поступки? О том, что ни о чем не надо жалеть? Что гулять надо, пока молодой? Так вот, все это – великая правда.
Мы пришли в себя только вечером следующего дня на Старой Дарнице, в квартире моего бывшего одноклассника, а ныне водителя трамвая. Я открыл глаза, посмотрел на часы, которые, к счастью, оказались на руке – пять часов. Пять разных наручных часов было одето на мои руки – три на левую клешню и два на правую. Среди них я узнал только свои и экземпляр Ильи, прочие были незнакомы. Все показывают разное время и все – с треснутыми стеклами.
За окном темно. Утро? Ночь? Мы вообще живы? И почему я лежу на чем-то очень жестком? Ага, это письменный стол. Я предпринял попытку встать, и всего через пять-десять минут это удалось. Огляделся по сторонам.
Под столом, уткнувшись лицом в ботинок, лежал молодой адвокат с идеальным слухом. Илья, Лешка и еще один адвокат, маленький носатый армянин, валялись на полу в гостиной, накрытые горой одеял. В соседней комнате на односпальной кровати валетом спали сосед по гаражу и Долинский – да так, что ступня Долинского очутилась у соседа на макушке. Тот факт, что консильери был в розовом платье, меня почему-то мало смутил. А в ванной, под раковиной, я нашел своего одноклассника – совершенно голого, но в белой вязаной шапочке на голове.
К счастью, оказалось, что чудо-папироски оказывали эффект амнезии только на Виноградова, и мне удалось восстановить картину происшедшего. Для этого я снова, как когда-то в «Шато», представил себя помощником следователя и прибегнул к допросу нескольких собутыльников. С большим трудом, но я заставил их заговорить.
В ходе допроса было установлено, что Палыч и два других адвоката оставили нас утром – оказались слишком серьезными людьми, чтоб ехать на Левый берег к моему однокласснику за добавочным самогоном. Также оказалось, что Долинского теперь до конца времен будут величать «Джессика», потому что он что-то проспорил соседу по гаражу. Суть пари, как не просите, я не могу воспроизвести. Единственное, чего мы не установили – почему все часы оказались у меня. Однако этим фактом решено было пренебречь.
Последними восстали из мертвых Илья и Лешка – выпили больше всех на радостях. Виноградов поднялся первым, покачиваясь, сдернул со спящего друга одеяло, тут же снова упал и зашелся истеричным хохотом: на лбу жениха красовалось начерченной жирным маркером непечатное слово.
– Блин, что мы наделали… – ворчал Леша, когда смог, наконец, разговаривать. – Кучу бабла всадили и перед коллективом неудобно… Логинов, ну ты и падла…
Илью, который был пободрее, эта реплика немного огорчила:
– Слушай, Леша, какой-то ты весь отрицательный!
– Зато реакция Вассермана у него после этой ночи будет положительная! – нашелся я.
– Спичка тебе в язык, котяра драный! – простонал полумертвый Леша. – Сплюнь!
– «Сплюнь» будешь Оле говорить, – искрил я. – Тем более, маркер тебе к лицу.
Наказание последовало незамедлительно: Леша швырнул в меня пультом от телевизора, попав по тому самому месту, куда когда-то на допросе приложился УБЭПовец.
– Зато будет что вспомнить, да?
– Да, это будет твоя самая очешуительная история, – согласился Илья. – Дети, если ты когда-нибудь выстрогаешь их из полена – вернее, из бревна, если верить твоим рассказам о Танечке – будут умолять: «Папка, расскажи еще раз, пожалуйста, как вы с дядей Ильей и дядей Лешей разворовывали казенные средства и бухали! Ты же никуда не торопишься?»
– А дядя Андрей как же? – вмешался слабый голос Долинского из соседней комнаты. – Без меня у вас не было бы средств, умники…
– Ты теперь тетя Джессика, так что захлопнись! – смело ответил я, забыв, что консильери когда-нибудь встанет с постели, снимет платье и может крепко пожать мне челюсть.
Праздник удался.
В понедельник, не отойдя еще от последствий мальчишника, Долинский объявил себя больным, отпустил студентов с последней пары и приперся в мой кабинет – похмеляться
– Ну, неплохо же погуляли, да? – обратился я к Долинскому, после того как зачитал вышеприведенное письмо.
