Лаврак уселся на стул и крепко задумался. Положил голову на руки и сквозь толстое стекло принялся разглядывать искрящиеся в полумраке чешуйки, пятнистый узор на продолговатом теле, сверкающие глаза-бусины. Он размышлял о предстоящем ритуале и боролся с порывом записать вопросы, которые хотел задать духу провидца, на листок бумаги. Сомнений не было: попытка увенчается успехом — он уже видел это в пророчестве. Чёрный Удильщик досадливо хмыкнул и нахмурил брови: цена за ответы была слишком высока, но мужчина давно смирился с будущим. Он открыл верхний ящик стола, достал из-под кипы бумаг маленький листок, сложенный пополам, и повертел его в руках.
Койкан прикрыл невидящий глаз, отставил листок на расстояние вытянутой руки и пробежал глазами по выцветшему тексту:
Аппель вернулся с улицы и, развалившись, уселся в кожаное кресло, принадлежащее Чёрному Удильщику. Увидев, как начальник спускается с лестницы, громила подскочил и шумно приземлился на диван, который стоял напротив. Сделал вид, что старательно разглядывает грязь, скопившуюся под ногтями, и театрально вздрогнул, заметив Койкана. Лаврак закатил глаза.
— Сибас не заходил, пока меня не было? — спросил он, подкидывая в камин пару внушительных поленьев. Ответа не последовало. Удильщик опустился на своё любимое место возле очага и потёр замёрзшие руки.
Аппель что-то пробормотал себе под нос, и мужчина вышел из себя:
— Мямля, твою мать! Сложно ответить на простой вопрос⁈ — гаркнул он на подчинённого.
Громила вжался в диван и виновато проскулил:
— Ваш брат выходил из подвала, когда я вернулся. — И попытался успокоить разъярённого начальника: — Ничего не пропало, клянусь. Я проверил — все составляющие на месте.
— Идиот! С чего бы Сибасу красть отрубленные пальцы, вырванный язык и глаза⁈ — рявкнул Удильщик. — Я велел тебе сидеть здесь, а не дымить вонючими папиросами на улице!
— Виноват, господин Лаврак, — Аппель опустил голову, словно провинившийся школьник, и начал разглядывать носки своих грязных ботинок.
Койкан решительно поднялся со своего места и замахнулся. Подчинённый дёрнулся в сторону, уворачиваясь от удара, которого не последовало.
— Если не можешь выполнять обычные поручения, иди и сторожи калитку, как вшивый пёс! — отчеканил главарь, опуская руку.
Громила, шаркая, засеменил в сторону выхода и, аккуратно прикрыв за собой дверь, исчез в прохладе наступающей ночи.
— Папа? — голос Марии звучал утробно, низко и совсем перестал быть похожим на девичий. — Папочка?
Лаврак сокрушенно закрыл глаза и глубоко вздохнул. Послышался плеск воды и булькающие стоны. Койкан поспешил к дочери и открыл дверь в комнату, где стоял сосуд перелома. В его глубине плавало мутирующее создание: глаза девочки вылезли из орбит, разъехались к вискам и поменяли цвет. Зрачок расширился и почернел. Челюсть выдалась вперёд, верхняя губа раздулась и повисла безобразным розовым лоскутом. Некогда густые вьющиеся волосы красивого золотого оттенка почти выпали, и на голове образовались крупные проплешины.
— Можно мне мышку? — облизываясь, басом проговорила Мария. — Я слышала, как они сладко пищали, папа.
Удильщик поджал губы, и на его скулах заходили желваки. Он подошел к сосуду и опустился перед дочерью на колени. Пригладил остатки светлых прядей, проведя рукой по голове ребенка, и убрал скопившуюся возле глаз белую слизь. Мария дёрнулась и зашипела: Койкан нечаянно задел недавно образовавшуюся, еще не совсем заметную чешую и сломал несколько маленьких прозрачных лепестков. Девочка раскрыла крупные жабры и, выпустив из них звук, напоминающий свист, погрузилась по шею в воду. Из груди отца вырвался непроизвольный стон.
— Мышку, — медленно повторила Мария, выпуская изо рта крупные пузыри. — Мышку!
Не боясь промокнуть, Лаврак перекинулся через борт и крепко обнял дочь, прижимая к себе мокрое исхудавшее тело.
— Конечно, можно. — Его голос сорвался, и он выпустил ребенка из рук. — Какая ты всё-таки у меня умница, милая.
