А. А. Демьянов, очень милый и мягкий, несмотря на свою ярую партийность, человек, был из адвокатов, делами не заваленных, и в качестве члена докладчика по советским делам отличался значительной ленцой, с вечными затягиваниями по изготовлению решений в окончательной форме.
Иных отличительных черт его мы не знали.
– Николай Платонович! – порывисто обратился ко мне Керенский. – Хотите быть сенатором уголовного кассационного департамента? Я имею в виду назначить несколько сенаторов из числа присяжных поверенных…
– Нет, Александр Федорович, разрешите мне остаться тем, что я есть, адвокатом, – поспешил я ответить. – Я еще пригожусь в качестве защитника…
– Кому? – с улыбкой спросил Керенский. – Николаю Романову?..
– О, его я охотно буду защищать, если вы затеете его судить.
Керенский откинулся на спинку кресла, на секунду призадумался и, проведя указательным пальцем левой руки по шее, сделал им энергичный жест вверх. Я и все поняли, что это намек на повышение.
– Две-три жертвы, пожалуй, необходимы! – сказал Керенский, обводя нас своим не то загадочным, не то подслеповатым взглядом благодаря тяжело нависшим на глаза верхним векам.
– Только не это, – дотронулся я до его плеча, – этого мы вам не простим!.. Забудьте о французской революции, мы в двадцатом веке, стыдно, да и бессмысленно идти по ее стопам…
Почти все присоединились к моему мнению и стали убеждать его не вводить смертной казни в качестве атрибута нового режима.
– Да, да! – согласился Керенский. – Бескровная революция – это была моя всегдашняя мечта…
Выбор двух товарищей министра прошел довольно быстро. Было ясно, что только признак явной принадлежности к его политической партии был важен для Керенского, причем и из этого круга лиц он старательно обходил имена, сколько-нибудь яркие.
«Обычная ошибка всех так или иначе добравшихся до власти: боязнь сколько-нибудь сильных людей подле себя», – подумал я после того, как предложенные мною кандидатуры Тесленко из Москвы и Бернштама из Петрограда были им мягко отвергнуты.
В конце концов, в товарищи министра юстиции попали два хороших человека и не дурных юриста, но, с моей точки зрения, абсолютно не пригодные для предстоящей определенно быстрой, не терпящей отлагательства работы. Оба были, скорее, тяжкодумы, с невинною наклонностью к неторопливому, о хороших вещах собеседованию.
Прокурором петроградской Судебной палаты кто-то предложил Переверзева. Я попробовал отстоять его, расхвалив его деятельность на фронте, и сказал: «Оставьте его на фронте, пусть он носится там на коне и творит хорошо налаженное дело». Но Керенский уже ухватился за предложенную кандидатуру: «Пусть носится на коне здесь!.. Это для прокурора от революции будет даже эффектнее. По вашим же словам он энергичный».
– У него энергия мирная, какая идет брату милосердия, для прокурора нужна другого сорта энергия, нужен и опыт, и навык, – попробовал я еще возразить, но кандидатура Переверзева была все-таки принята.
Побеседовали мы еще с полчаса и напились чаю. Керенский, между прочим, нам объявил, что завтра он в качестве генерал-прокурора отправится в Сенат для объявления об отречении царя и об образовании Временного правительства, о чем должно последовать сенатское определение для опубликования.
– А если они (т. е. сенаторы) вас не признают, так как царь при своем отречении указал на своего преемника?!. – заметил я.
– Тогда мы их не признаем! – лаконически отрезал Керенский.
Относительно ближайшей деятельности министерства юстиции он посвятил нас в свои планы. Будет немедленно образован целый ряд законодательных комиссий для пересмотра и исправления законов уголовных, гражданских, судопроизводственных и судоустройственных, причем положение об организации адвокатуры должно расширить ее автономию и обеспечить полную ее независимость.
Из ближайших законодательных декретов: еврейское равноправие во всей полноте и равноправие женщин с предоставлением им политических прав. Наконец, не терпящее ни малейшего отлагательства учреждение особой, с чрезвычайными полномочиями следственной комиссии для расследования и предания суду бывших министров, сановников, должностных и частных лиц, преступления которых могут иметь государственное значение.
– Председателем этой комиссии я решил назначить московского присяжного поверенного Муравьева, – продолжал Керенский, оживляясь от мысли о том, сколько благого им уже предначертано. – Он как раз подходящий. Докопается, не отстанет, пока не выскребет яйца до скорлупы. К тому же и фамилия для такой грозной комиссии самая подходящая… Трепетали же перед министром юстиции Муравьевым – пусть и наш Муравьев нагонит им трепета…
На прощание Керенский, как бы уже окрыленный оказанным ему дружеским приемом, снова расцеловался с нами.
Граф Орлов-Давыдов выскочил из своей засады и, опередив Керенского, помчался к подъезду.
