В министерстве иностранных дел, где принимал теперь Милюков, традиции оказались сильнее революции. Все было мертвенно чинно и пустынно.
Я имел у нового министра аудиенцию в качестве «председателя чрезвычайной комиссии по расследованию германских зверств и нарушения правил и обычаев ведения войны». Назначение это я принял после отставки сенатора Кривцова, причем поставил условием, чтобы должность эта не была сопряжена с сенаторским званием, так как я желал оставаться присяжным поверенным.
Труды комиссии переводились и на французский язык и рассылались всем союзным дипломатам. По поводу намеченного мною издания и литературной обработки вновь собранных данных я и должен был беседовать с Милюковым.
Настроение нового руководителя нашей внешней политики было радужное, в себе уверенное. Он, казалось, уже предвкушал плоды победы…
План моих работ до комиссии он одобрил и поощрил меня к скорейшему выпуску нового издания, которое я хотел озаглавить: «Горе побежденным».
При выходе из его кабинета я столкнулся с английским посланником Бьюкененом. По словам лично мне знакомого дежурного чиновника министерства, где весь состав служащих оставался прежний, Бьюкенен ежедневно бывал здесь и по часам беседовал с Милюковым.
Новый министр иностранных дел, погруженный в мечты о проливах и Босфоре, чувствовал себя на своем посту как дома. Он и помолодел, и приосанился. По-видимому, ему и на ум не приходило, что не сегодня завтра «улица» его уберет с гамом и криком, с бряцанием оружия, согласно вражеской директиве, и ему ничего больше не останется, как находчиво скаламбурить: «Не я ушел, а меня ушли!»
Пришлось мне проникнуть и в кабинет председателя Временного правительства, министра внутренних дел князя Львова. Очаровательное впечатление производила его личность, и вместе с тем тревожные опасения, что он не на своем месте, проникали в сознание.
Самое помещение на площади Александринского театра казалось уютной барской стариной со своими аккуратно расставленными, пузатыми креслами, диванами и стульями. Оставаясь в нем, не хотелось верить, что за его стенами все уже беспорядочно, взбаламучено, заплевано и безнадежно растерзано.
Сам князь Львов на своем посту отнюдь не имел вида ликующего представителя нового, победного режима. Какая-то сосредоточенно-покорная грусть, казалось, проникала уже во все его существо. Движения и слова его были медленны и как-то застенчиво-сдержанны, точно их каждую секунду кто-нибудь намеревался грубо прервать.
Когда зашла речь о Керенском, я высказал откровенно о нем свое мнение. Князь на это задумчиво промолвил:
– Вы хорошо его знаете, ведь он из вашего адвокатского круга… Вы верно судите: он был на месте, со своим истерическим пафосом, только пока нужно было разрушать. Теперь задача куда труднее… Одного истерического пафоса надолго не хватит. Теперь и без того кругом истерика, ее врачевать надо, а не разжигать!..
Когда, уехав временно летом 1917 г. в скандинавские страны для опроса наших интернированных здесь военнопленных относительно их пребывания в германском плену, я был уже в Копенгагене и прочел известие о выходе князя Львова из состава Временного правительства и о том, что заместителем его в должности председателя является не кто иной, как тот же Керенский, я почувствовал, как луч надежды на скорое восстановление России окончательно погас.
Настоящей, необузданной «истерики» теперь ничто не могло помешать разыграться вовсю.
Всевозможные комиссии заседали вовсю, и утром, и вечером. По министерству юстиции, кроме Чрезвычайной следственной (муравьевской), я принимал участие почти во всех.
Н. К. Муравьев, прилетев из Москвы, создал невероятно громоздкую и сложную по своей организации и составу комиссию. Кого он только в нее не привлек! Многие безработные по случаю истребления пожаром судебных делопроизводств адвокаты, товарищи прокуроров и следователи нашли в ней свой приют с повышенным содержанием.
Арестовывали направо и налево. Петропавловская крепость вмещала в себя всех бывших министров, сановников, генералов и выдающихся, так или иначе, личностей. Из женщин здесь были Вырубова и жена бывшего военного министра Сухомлинова. Здесь же содержался одно время заслуженный боевой генерал Н. И. Иванов, недавний галицийский герой, повинный лишь в своей преданности царю.
Остальные тюрьмы и помещения были до насыщения полны чинами полиции, городовыми и всяким служилым людом, не изменившим присяге до отречения царя. Ко мне немедленно потянулись скорбные фигуры матерей, жен и сестер арестованных, ища содействия и защиты.
Относительно менее заметных слуг царского правительства мне удавалось сделать многое.
