Дело о ядах полностью

— Ну конечно. Я с радостью заявлю о своей поддержке. Все что нужно. Я также знаю, где находятся графиня де Суассон и маркиз де Сессак — они скрылись, но были бы очень благодарны за этот эликсир. Уверена, что они тоже встанут на вашу сторону.

И они это делают. В течение следующих нескольких ночей мы с Мари повторяем один и тот же распорядок, разыскивая дворян различной степени и титула, иногда в их великих поместьях, но чаще — в грязных гостиницах и лачугах. О наших визитах разлетаются слухи, и они принимают меня все благосклоннее — хватают за плечо и заливают мою рубашку солеными слезами благодарности. И я с ужасом обнаруживаю, что это сжимает мое сердце точно так же, как когда я исцелял людей на улице дю Темпл.

Эти люди смеялись надо мной и плевали в меня при дворе. Законы справедливости гласят, что меня не должно волновать, выживут они или умрут, но нельзя отрицать волну эмоций, которая появляется в моей груди каждый раз, когда мы доставляем дозу спасения. Это наполняет меня сладостью, какой я никогда раньше не знал.

Ощущение только усиливается, когда я, наконец, через неделю сопровождаю Дегре, Анну и Франсуазу на набережную Грев, чтобы доставить отхаркивающие средства и тонизирующие средства от лихорадки и попросить помощи у жен рыбаков в приготовлении противоядия. Благодаря дополнительной вместимости стольких кухонь мы сможем перегонять больше целебных средств, чем Ла Вуазен когда-либо могла надеяться подавить Ядом Змеи.

Анна стучит в дверь Амелины, самой честной торговки рыбой.

— Здравствуйте, добрая леди. Я — Луиза Мари-Анн де Бурбон, мадемуазель де Тур, — она опускается в безупречном реверансе, который заставил бы мадам Лемер ворковать от восторга.

— А я Луиза-Франсуаза де Бурбон, мадемуазель де Нант, — говорит Франсуаза, делая реверанс. — Мы здесь, чтобы доставить лекарства и попросить вас помочь восстановить наш город. Мы слышали, что вы и ваши подруги очень хорошо умеете готовить на кухне, и надеялись, что вы поможете нам приготовить противоядие.

— Проклятие! — Амелина вытирает слезы со смеющихся глаз. — Ваша нелепая история была правдой, — говорит она мне и Дегре.

— Нельзя говорить о проклятиях! — Анна смотрит на меня обеспокоенными глазами. Амелина смеется громче, ее черные волосы трясутся, как водопад.

— Впусти их уже, — за ее спиной в дверях появляется Этьен, муж Амелины. — Неправильно заставлять дочерей короля ждать на морозе.

* * *

Единственное темное пятно на пути нашего необычайного прогресса в том, что я вынужден проводить с любимым братом гораздо больше времени, чем мне бы хотелось. Что неудивительно, поскольку я предпочитаю проводить с ним совсем немного времени.

Он то ходит по канализации, жалуясь на то, что его оставили позади, то нависает над плечом Мирабель в магазине, делая вид, что интересуется алхимией. Плохо скрытая уловка, чтобы задеть меня. Мне жаль, что Мирабель предложила ему помочь ей. Магазин шляп был нашим убежищем. Тут началось восстание. Тут начались мы. И теперь Людовик здесь каждое мгновение. Сводит меня с ума.

— Оказывается, у меня есть природные способности к исцелению», — сказал он мне однажды вечером, когда я пришел забрать лекарства, которые вечером нужно доставить в Лез Аль. Он работает пестиком в ступке, и его лицо блестит от пота, золотые волосы прилипли ко лбу. Его настоящие волосы. Парик выбросили в угол, как мокрую тряпку. И он, кажется, не обращает внимания на пятна на камзоле.

Я хмуро смотрю на него. Он может обмануть других, но не меня.

— Единственное, к чему ты от природы склонен, — это раздражать всех вокруг.

— Вы оба меня раздражаете, — Мирабель громко опускает отцовский гримуар на прилавок. — Неужели так словно быть вежливыми друг с другом?

Мы с Людовиком пылко отвечаем?

— Да, — мы впервые в жизни согласились.

Когда я возвращаюсь несколько часов спустя, мне не терпится рассказать Мирабель о слухах, циркулирующих в Лез Аль: об ангеле Ла Ви, чьи склянки с противоядиями, как говорят, воскрешают мертвых; как каждую ночь из Лувра можно услышать, как Ла Вуазен воет от ярости; и — что самое шокирующее — то, что глашатаи Общества кричали с переполненной площади Дворца правосудия, угрожая всем, кого поймают за варкой, распространением или использованием противоядий.

Наш план работает. Теневое Общество теряет контроль.

Но прежде чем я успеваю произнести хоть слово из этих хороших новостей, Людовик начинает допрос:

— Опиши точное выражение лиц крестьян, когда ты произнес мое имя… Они казались вдохновленными? В приподнятом настроении?

— Если они и были вдохновлены и воодушевлены, то это благодаря лекарствам, а не тебе, — говорю я.

— Да, но у них должно быть какое-то мнение обо мне. Если бы я только мог выйти к ним…

— Никак нет. Даже если бы это было не слишком опасно, ты бы полностью отвлек их от дела.

Людовик опускает пестик и говорит жалким дрожащим голосом:

— Я такой невыносимый?

— Ты хуже.

Мирабель свысока смотрит на нас обоих.

— Вы можете замолчать? Или спорить в другом месте? Я пытаюсь сосредоточиться.