— А ты не помнишь, в прошлом сезоне здесь была такая. Кажется, она называлась «Fleurs de cerisier» [18]. Какой-то французский композитор, фамилию забыла. Там тоже была какая-то графиня, какой-то соседский герцог точил когти на ее земли, а какой-то барон предлагал ей свое покровительство и говорил, что он поселит на ее землях своих рыцарей. Рыцарей будет много, и они защитят несчастную графиню от алчного герцога. А она все время отказывалась. Там были очень красивые дуэты и квартеты. Дуэт герцогини и барона, квартет герцогини и ее кузена, ее воспитанницы и барона и очаровательная каватина школяра Пьера. Он был похож на тебя, — сказала она, совершенно по-детски ткнув пальцем в Петера. — Я сразу подумала: школяр Пьер, студент Петер, ну просто одно и то же.
Кажется, я начала вспоминать. По-моему, я тоже слышала эту оперу в позапрошлом сезоне. Но она мне показалась неинтересной по музыке. Эти дуэты, квартеты и каватины, от которых в таком восторге была Анна, мне показались слишком примитивными. Зато хороший сюжет.
Вот ведь беда — в опере всегда так. Или музыка хорошая, или сюжет завлекательный и понятный. Совмещать не получается. Ах, боже мой, я выражаюсь как оперный фельетонист из «Театрального обозревателя». Такое же всезнающее презрение. Это неправильно. В конце концов, опера — это только развлечение. А если люди честно старались тебя развлечь в течение четырех часов, их надо за это искренне поблагодарить.
Наверное, прав был папа.
Помню, однажды в фойе кто-то спросил его в антракте:
— Как вам весь этот праздник пошлости, господин Тальницки?
Давали «Кармен».
— Я бы поостерегся от таких оценок, — сказал папа.
— Неужели вам нравится?
— О, да!
— Но почему? Что здесь может нравиться?
— Послушайте, — сказал папа, — сколько стоит билет в кресла?
— Если не в первые ряды, то двадцать крон, — ответил этот господин. — Но я-то сижу в первых.
— Отчего же скрываете цену?
— В первые два ряда билеты не продаются, — сказал господин. — В первые ряды приглашает дирекция.
— Тем более! — воскликнул папа, едва не воздев руки кверху, к расписному потолку фойе. Я стояла рядом и ела мороженое костяной ложечкой и слушала их разговор. — За какие-то жалкие двадцать крон, — пылко говорил папа, — десятки певцов и сотня музыкантов развлекают вас в течение четырех часов, поют и пляшут и пилят смычками. Аж пот с них льется. И все это за какие-то несчастные двадцать, пусть даже тридцать крон! А вы так и вовсе наслаждаетесь всем этим бесплатно, ежели сидите на местах дирекции. Отчего бы попросту не поблагодарить актеров? Я, например, испытываю чувства самой глубокой, самой искренней благодарности. Хотя, уверяю вас, моя ложа обходится мне гораздо дороже тридцати крон за вечер…
Последние слова он договаривал уже в спину уходящему господину, которому, наверно, папино морализаторство было настолько поперек горла, что он даже рискнул повести себя невежливо, не сказать — оскорбительно.
— Какой невежливый господин, — сказала я папе.
— Просто хам, — сказал папа, — и претензии у него хамские. Пошлость осуждают чаще всего пошляки. Запомни это, Далли.
Так что я была против этих тщательных и издевательских разборов опер, которые появлялись в нашем «Театральном обозревателе». Мне казалось, что опера — это прекрасно само по себе. Как новогодний бал, как елка, как катание на коньках в парке или мой день рождения, который мы справляли тридцатого мая у нас в усадьбе.
Тут я вспомнила, что уже конец апреля, а мы все еще здесь.
В имении перестилают крышу.
Значит, мой день рождения будет отмечаться тоже здесь, в Штефанбурге, первый раз за всю мою жизнь. Оставался всего месяц, а папа еще ничего об этом не говорил. Впрочем, и в имении никто об этом не говорил раньше чем за неделю. Но там-то все было заведено издавна. Там-то все было понятно: где будет стоять стол, кто будет приглашен в гости. Список гостей был утвержден, кажется, когда мне было лет восемь, а может быть, и раньше, и с тех пор не менялся. Во всяком случае, последние восемь лет я не видела на своем дне рождения ни одного нового лица.
А как будет здесь? Ничего не понятно. Нельзя сказать, что у меня сильно испортилось настроение, когда я вспомнила об этом, но все же я задумалась, потому что не могла решить, что будет лучше. Например, если папа придумает, кого пригласить, и устроит точно такой же праздник у нас дома или, скажем, наймет шатер в парке. Но откуда брать гостей? Или просто утром тридцатого мая он преподнесет мне подарок, а в обед отведет в какой-нибудь особенно модный ресторан? Если так, то я хотела бы позвать госпожу Антонеску, а папа пусть будет с Генрихом, чтобы хоть четыре человека за столом сидели. А может быть, позвать маму? О нет, боюсь, что это невозможно. Хотя жаль. Но, может, папа вообще обидится на меня за все, что было в эти дни и за сегодняшний вечер тоже, преподнесет мне какую-нибудь ерунду в бархатной коробочке, поцелует в лоб, пожмет руку, и делу конец: ты хочешь быть самостоятельной, дочка? Пожалуйста.
— Пожалуй, мне пора, — сказала я. — Приятно было познакомиться.
