— Два года назад, — ответила Анна моим мыслям, — я еще жила здесь и заканчивала женскую гимназию. А потом папашу перевели в Вену. Он служит в Генеральном штабе. Полковник. («Надеюсь, не Редль?» — подумала я, но вслух говорить не стала.) А сюда я приехала
— Мой меня тоже, — сказала я.
Вот мы и пришли.
Я подергала дверь. Она была закрыта, потому что времени было пять минут двенадцатого. Но в окошко швейцарской стучать не пришлось. Швейцар услышал наши голоса, отодвинул засов. Мы вошли. Он воззрился на меня, не узнавая.
— Второй этаж, левая, — сказала я. — Вспоминайте, живенько. А то деньги назад.
— Да, да, да, добрый вечер, барышня. Пожалуйста, проходите, — сказал он, совершенно не обратив внимания при этом на Анну и Петера.
Наверно, они были давние постояльцы.
Конечно, если б я была вредная девчонка, я бы стала долго и церемонно прощаться с Петером, глядя с тайной и ехидной ухмылочкой, как он не знает, что делать. То ли сразу пойти вместе с Анной в ее квартиру, прибавив что-нибудь типа «я уж, с вашего позволения, провожу свою приятельницу до двери», либо сделать вид, что он действительно провожал ее до дому и сейчас пойдет восвояси, чтобы потом тихонько вернуться. Нет, я, конечно, была злой девчонкой, но уж не настолько. Поэтому я помахала им рукой, сказала «пока, пока!» и взбежала по левой лестнице на второй этаж, надеясь, что Анна живет не в соседней квартирке. Я остановилась на верхней лестничной площадке, задержала дыхание, прислушалась. Слышно было, как швейцар что-то бубнит. Потом какие-то шаги вдаль. Слава Создателю, она жила на правой стороне. Закрытая дверь. Железный скрип задвижки. А может быть, Петер и в самом деле пошел домой. Ну да бог с ними.
Я отперла дверь квартиры. Тьма там была кромешная, потому что окна смотрели не на улицу, где был хоть какой-то свет далеких фонарей и слабое сияние города внизу под холмом, а прямо, можно сказать, на склон холма, заросший кустами. Я зажмурилась (я всегда жмурюсь в темноте — зачем тратить глаза, когда все равно ничего не видно) — и стала вспоминать, справа или слева стоит столик со свечками и спичками. Но тут вспомнила, что в доме есть электричество. Выключатель (я точно помнила, что он справа) пошарила правой рукой и нащупала фаянсовый кругляш с медным барашком. Повернула барашек: щелк, щелк — никакого впечатления.
— После одиннадцати они выключают электричество, — раздался голос из темноты. — Не бойтесь.
Я вытащила из-под блузки револьвер и для начала выстрелила в темноту.
— Сдаюсь, сдаюсь, сдаюсь! — раздался крик.
Чиркнула спичка. Загорелась свечка.
— Держите свечку ближе к груди, — велела я, прицеливаясь и всматриваясь в незнакомца. — Чтоб я сразу попала в сердце.
— Шутница, — сказал он. — Я всегда знал, что вы очень остроумная барышня.
Тьфу ты, господи! Это был господин Ничего Особенного, он же адвокат Отто Фишер.
— Вы не боитесь, случайно, спустить курок? — сказал он. Я молчала. — Мне повезло, что вы не умеете стрелять на голос, — сказал он. — Но, по-моему, вы повредили диван. А если бы вы попали в меня?
— Закон на моей стороне, — возразила я. — Вы, как адвокат, должны это знать.
— А вы-то откуда знаете? — спросил он.
— Читала в книжках, в английских романах про сыщиков, — сказала я. — Там присяжные в таких случаях всегда оправдывали девушек.
— У нас не действует англо-саксонское право, — сказал адвокат Отто Фишер. — У нас право континентальное, романо-германское.
— Веселый разговор, — признала я, продолжая в него целиться. — Вы забрались в мою квартиру, чтобы читать мне лекции по сравнительному правоведению?
— В вашу квартиру? — спросил он, хихикнув. — А вы уверены в том, что она ваша, барышня?
— Но уж не ваша точно, — сказала я. — Давайте, господин Фишер, или как вас там, — я отступила к двери, — давайте попрощаемся по-хорошему. Выматывайтесь, проще говоря, а то я папе наябедничаю.
— Это я наябедничаю вашему папе, — сказал он. — Сообщу ему, что я вас нашел и что с вами все в порядке. А дальше он сам будет решать — оставить вас здесь, самому заявиться и уговаривать или вызвать полицию.
— То есть это папа вас послал? — спросила я.
