— Ну, разумеется, — ответил он. — Намекнул эдак, не худо, мол, узнать, что у этой бестии на уме и где она собралась ночевать. Неужели и вправду у своей мамаши? Насчет вашей мамы проверить было все очень просто. Вы знаете, барышня, с тех пор, как в дома провели электричество, проводить сыскные действия стало гораздо легче. В любую квартиру, в любой особняк может заявиться нахмуренный молодой человек в синем мундире городской электрической службы. Но в случае с вашей мамой было еще проще. Швейцар побожился, что вы там были утром, а примерно в два часа пополудни ушли и более не возвращались. Поэтому оттуда я поехал сразу сюда. Вы, наверное, спросите, барышня, как я узнал ваш адрес? Попробуйте догадаться сами. — Я молчала. — Открою вам этот маленький секрет, — сказал он. Он встал, поставил свечку на стол, зажег другую и третью. Три свечки довольно хорошо освещали комнату. Мне стало любопытно, и я совсем расхотела его убивать. — Вот, глядите. — Отто Фишер вытащил из саквояжа страничку городской газеты. — Спрячьте пистолет, пожалуйста, а то я немножечко нервничаю. Вдруг у вас от удивления вздрогнет палец, и вот тут уже закон будет явно не на вашей стороне, потому что вся обстановка — три свечи и раскрытый саквояж — будет свидетельствовать о том, что мы с вами просто мирно беседовали.
У меня был не пистолет, а револьвер. Из револьвера от случайно дрогнувшего пальца выстрел не получится. Надо сильно тянуть крючок, чтобы перекрутить барабан и взвести курок, а потом его спустить. Поэтому револьверы рекомендуют барышням и начинающим. Но господин Фишер, наверно, не разглядел. Ну и ладно — пусть понервничает.
Вдруг в дверь постучали.
— Кто? — крикнула я.
— Это, как это, с вашего позволения, стреляли или что? — раздался голос швейцара.
— Или ничего, — ответила я. — Все живы. Все спокойно. Идите спать.
Слышно было, что швейцар потоптался за дверью, покряхтел, покашлял и ушел.
— Вот, вот, — сказал Отто Фишер, кладя газетный лист на стол, — полюбопытствуйте.
Я увидела страничку объявлений с выдранным клочком. Это была именно та страничка, которую я читала в кофейне сразу после того, как нашла кошелек. И выдран был именно тот самый лоскуток с объявлением о том, что сдается квартира на улице Гайдна. Смешно, но на бумаге даже остались желтые пупырышки — следы моих слез, когда я так глупо и так искренне плакала над собственной скупостью и бесчувственностью, над тем, что я сначала хотела подарить своей любимой, драгоценной госпоже Антонеску восемь тысяч крон и буквально через две секунды собралась пригласить ее в кафе, истратив на это дело две кроны.
Понятно. Мне все стало понятно.
— Вот! — торжествующе сказал Отто Фишер. — Я увидел это в кофейне, за вашим столиком. Я увидел этот выдранный лоскуток бумаги, и дальше мне оставалось только взять нетронутый номер городской газеты за то же число и понять, куда вы поехали.
— Значит, вы за мной следили? — сказала я.
— А вы сомневались? — усмехнулся он. — Я приехал на улицу Гайдна буквально следом. Точнее, через час. Кажется, ваш извозчик ехал навстречу моему. Вы не заметили? Швейцар подтвердил, что вы сняли квартиру в этом доме, и даже показал мне корешок расписки. Разумеется, на всякий случай я отрекомендовался вашим дядюшкой, добавив при этом, что вы вполне самостоятельная молодая особа, но несколько эксцентричная. Швейцар спросил: «Что такое эксцентричная?» — и я ответил: «Это значит, что за ней надо присматривать».
— А зачем вы за мной следили? — спросила я. — Вас папа об этом попросил? Это что, входит в ваши обязанности как семейного адвоката? Продавать имение, регулировать имущественные споры супругов, а также следить за эксцентричной дочерью, так?
— Нет, нет, — сказал он. — Просто так совпало. Вы мне были любопытны. Еще с тех пор…
— С каких еще с тех? — спросила я.
— Ну неужели вы не помните? — сказал Отто Фишер. — Три или даже четыре года назад. Когда вы гуляли под окнами своего дома с биноклем, и я обещал вам рассказать, отчего это в Штефанбурге в квартирах простых обывателей вдруг можно встретить драгоценные картины великих мастеров прошлого. Кстати, тогда вы тоже хотели меня убить — зарезать кинжалом. Помните?
— Припоминаю, — сказала я. — Кажется, мы пили кофе в том самом кафе.
— Вам часто хочется убить человека? — спросил он.
— Нет, — засмеялась я. — Довольно редко. То есть пригрозить я, конечно, могу. А по-настоящему, ну, может быть, раз или два.
— А кого? — спросил он.
— Мы с вами еще недостаточно знакомы, чтобы вести такой чрезвычайно личный разговор.
— Понятно.
— Ну что ж, — сказала я, — раз всем все понятно, тогда прощайте.
— Вот так новости! — сказал Фишер. — Неужели вы собираетесь выгнать меня из дому на ночь глядя?
Я настолько не ожидала подобной беспримерной наглости, подобного простодушного неприличия, что даже головой замотала и сказала: «А, простите, а как же иначе?» — хотя на самом деле вот тут-то и надо было вытащить револьвер и, стрельнув пару раз, заставить его убраться вон. Там оставалось еще пять пуль. Но я отчасти даже растерянно повторила:
— А как же иначе?
