Наверное, он сильнее всего хотел быть богатым, знатным, знаменитым, жить в роскошном особняке, ездить четверкой или на дорогом английском автомобиле, принимать по четвергам, держать ложу в опере, быть представленным ко двору, и так далее, и так далее, и так далее…
— Но почему? — воскликнул он еще раз. — Это не должно, это не может закончиться. Во всяком случае, не на нашем веку.
— Я так чувствую, — сказала я. — Меня мое предчувствие никогда не обманывало.
— Я тебе не верю, — покачал головой он, — и вообще, это не ты. Это не ты, не ты, не ты, — повторил он несколько раз.
— Здрасьте! — сказала я. — А кто же?
— Не знаю, — ответил он, прикоснувшись рукой ко лбу. — У меня действительно болит голова. — Он поднялся, повернулся к окну, отошел на шаг, ловя сырой свежий воздух из фрамуги. — Но это не должно кончиться, — сказал он. — Во всяком случае, я здесь для этого. Все очень удачно совпало. Я буду с тобой откровенен: ты проглотила мою наживку. Ты подобрала кошелек.
— Позвольте, — возразила я, — вы хотите сказать, что…
— Да, именно это я и хочу сказать. Я положил кошелек на крыльцо за полминуты буквально до того, как ты вышла из дома. Я положил его так, что ты не могла его не заметить, а сам стоял, спрятавшись за уступом и водосточной трубой, примерно в пяти шагах. Это была очень удобная позиция. Маленькая щелка между трубой и стеной. Если бы дверь открылась и вышел кто-то другой и если бы кто-то другой прошел мимо крыльца, я бы тут же подскочил и подобрал бы оброненный кошелек. Оброненный мною. Но все вышло как я хотел. Как ты очаровательно и ловко притворилась, что слегка подвернула ногу! Как незаметно ты сунула кошелек в сумку! Клянусь, если бы я стоял хотя бы на пять шагов дальше — я бы ничего не заподозрил. Да даже стоя там, где я стоял, если бы я не знал, если бы я сам не подложил кошелек, — я бы тоже ничего не заподозрил.
— Хватит на «ты», — сказала я. — Но если бы я пнула этот кошелек ногой и пошла бы дальше, или отнесла бы его в полицию, или просто накупила бы себе на все деньги кофточек, шляпок, висюлек и шоколадок — что тогда?
— Тогда бы мне не повезло, — ответил он. — Но я знал, я знал, что мне повезет. Глядя на вас, я видел, как вам хочется самостоятельной жизни. Больше того, пару лет назад…
— Так сколько лет назад это было? — закричала я. Закричала так громко, что услышала, как в нижнем этаже прямо под нами заскрипела кровать и кто-то застонал. Наверное, я разбудила человека. — Сколько, отвечайте!
— Помиримся на трех? — предложил он.
— Не смешно, — сказала я.
— Да неважно. Может быть, вам действительно было только тринадцать. Да скорее всего. Черт вас знает. Я вспомню. Я подниму свои записи. У меня есть блокноты. Хотя, конечно, я вряд ли заносил туда что-то такое. Неважно. Важно, что вы уже тогда говорили, что это ваша мечта — убежать от папы и пожить где-нибудь тайком.
Он обсчитался. Или ему было стыдно. Потому что тогда мне было одиннадцать лет и четыре месяца — когда я смотрела в бинокль на лепнину вокруг нашего окна, а он со мной заговорил.
— Не верю, — сказала я. — Хотя, возможно, вы и на самом деле подглядели, как я подобрала кошелек. Я даже представляю себе, как это было.
— Ну и как же это, по-вашему, было? — несколько нервно спросил господин Фишер.
— Объясняю, — сказала я. — Очень просто. Вы вышли из дверей нашего подъезда. Прямо перед вами шагал какой-то господин. Может быть, с верхнего этажа, а скорее всего, из бельэтажа, из этой адвокатской конторы. Этот господин обронил кошелек. Скорее всего, он действительно выходил из адвокатской конторы. Он волновался. Он был зол. С него слупили много денег. Проходя по лестничному маршу, он, наверное, пересчитал оставшиеся деньги, с досадою защелкнул портмоне и сунул его во внутренний карман пальто. И, наверное, он был так раздражен, сердит и расстроен, что сунул его мимо кармана. И когда он выходил, когда дверь скрипела и щелкала, портмоне как раз выскользнуло из-под его пальто. А вы шли сзади. Вы это увидели. Но вы побоялись подобрать кошелек. Потому что, если бы этот тип вдруг ощутил пустоту в боковом кармане и вдруг вспомнил, как что-то скользнуло по его бедру и упало на крыльцо, и через пять шагов обернулся бы — он бы увидел, как вы подбираете его кошелек и прячете себе в карман. О! Это была бы презабавная сценка! Вы, конечно, тут же сказали бы: «Сударь, это ваш кошелек? Я как раз собрался нести его в полицейский участок. Вот, возьмите его». Но, поскольку господин, уронивший кошелек, был, как уже сказано, зол, раздражен, огорчен и расстроен, он вполне мог бы, не дожидаясь ваших объяснений, закричать: «Отдавай мой кошелек!» — и влепить тяжелой тростью с золоченым набалдашником вам по лбу.
— А откуда вы знаете, что у него была трость? — спросил господин Фишер.
— Ага! — сказала я. — Вот и проговорились!
— Да нет, что вы! — возмутился господин Фишер. — Это я так, к примеру. Какая трость? Не было никакой трости.
— Была, была! — смеялась я. — Вон вы как встрепенулись.
