— Не было никакой трости! — возмущенно закричал Фишер. — Еще раз повторяю. Вы все сочиняете, а я просто спрашиваю, откуда такой полет фантазии? Вы в самом деле крупнейшая фантазерка.
— Смотрите, что было дальше, — продолжала я. — Вы отошли в сторонку, заняли удобную позицию и стали ждать, покуда господин Растеряха скроется за углом. И вот в тот самый момент, когда вы были уже готовы протянуть руку к кошельку — вдруг ба-бах, дверь открывается, и появляется ваша старая приятельница, наступает на кошелек ногой, а дальше вы уже сами знаете. Хотя и тогда вы могли бы выйти из-за водосточной тубы, громко охлопывая карманы и приговаривая: «Боже! Что же делать? Какая досада! Там было столько денег!» Клянусь, я бы тут же отдала кошелек вам. Может быть, даже с извинениями, что я наступила на него своим башмачком. Я бы счистила след своей подметки с вашего кошелька краем накидки и протянула бы вам его с вежливым книксеном: «Пожалуйста, сударь!» И вы вполне могли бы предложить мне отпраздновать обретение утерянного кошелька. Хоть в нашей любимой кофейне по соседству, хоть в каком-нибудь модном и дорогом ресторане. А там уж начать за мной ухаживать по-настоящему. Покупать цветы, декламировать стихи, провожать домой, посылать письма в изящных длинных конвертах. Кстати, — спросила я, — а сколько там было денег?
— Неужели вы не пересчитали? — засмеялся он.
— Пересчитала, конечно, — сказала я. — Ну а вдруг обсчиталась? Сколько же там было?
— Вы сами знаете, и довольно об этом, — сказал он.
— Довольно. — Я взяла одну из свечей со стола, зашла в спальню и закрыла дверь на щеколду.
Боже, почему они все время лгут?
Всегда и везде. По любому поводу. И без повода тоже. Интересно, это как-то связано с эгоизмом? Наверное, да. Если хочешь быть эгоистичным до конца, ты непременно должен у кого-то что-то отнять.
Можно ли назвать эгоистом Робинзона на необитаемом острове? Или одинокого человека, чье добровольное одиночество не ранит никого из его близких? У которого и близких-то нету. Конечно, нет. Эгоист тешит свое «эго» за счет других. В большом и малом. Особенно в малом. И вот для этого необходимо вранье. Бог мой, как это грустно! Я стала вспоминать, когда я последний раз крупно врала. Что-то ничего серьезного не припоминалось. Разве что сегодня вечером, то есть уже вчера вечером, я сказала папе, что переночую у мамы.
Впрочем, ночь еще не кончилась. Если б мне очень захотелось быть безупречно правдивой, я могла бы сейчас быстренько вприпрыжку, ибо вниз легко, сбежать с холма, найти извозчика и поехать на Инзель. Разбудить среди ночи маму, потребовать чашку мятного чая и постель. Не думаю, чтобы она меня прогнала. А если бы прогнала — вернулась бы домой к папе. Но это все ерунда, конечно.
Я некрасиво поступила с Гретой. Я ее шантажировала. Заставила совершить явную непристойность, чтоб пощекотать свои нервы. Но я, кажется, ей не лгала. Более того, когда я отказалась взять ее с собой в Штефанбург, я сказала ей правду: «Папа уже назначил другого повара. Вот если бы он назначил твоего дружка Ивана — тогда другое дело». То есть я не только сказала правду, но и повела себя как высокоморальная девица. А интересно: когда человек лжет самому себе, он тоже лжец или как? Трудный вопрос.
Об этом надо думать и думать.
Думая обо всем этом, я отогнула одеяло, увидела свежезастеленную постель (все-таки не зря плачены пять крон в месяц за услуги горничной), пошла в уборную, сделала все дела, сполоснулась и умылась холодной водой, вытерлась, разделась окончательно, вспомнила, что моя сумка с ночной рубашкой осталась в другой комнате, подошла к двери и, не открывая щеколду спросила:
— Господин Фишер, вы уже ушли?
— Я собираюсь спать, — сказал господин Фишер. — Я устраиваюсь на диване. Здесь есть плед, я нашел.
Честное слово, если бы здесь была какая-нибудь кнопка швейцара, я обязательно бы его вызвала и велела бы вытолкать этого наглеца. Но кнопки не было, и сил у меня не было тоже.
— Господин Фишер, — сказала я, — там где-то около двери мой саквояж, видите?
— Вижу, — сказал он.
— Не откажите в любезности — передайте его мне. Я открою дверь, а вы поставьте его на порог и пихните ногой.
— Отчего такие сложности?
— Я уже разделась, господин Фишер, — объяснила я. — Если вам так неймется посмотреть на меня голую — заходите. Но предупреждаю: я очень, очень некрасивая. Особенно в голом виде.
Я раскрыла дверь.
На пороге стоял господин Фишер.
Он снял сюртук и брюки. Его белая сорочка была до середины бедра, а галстук он развязал, но снять забыл, и две черные полоски свисали с его шеи с двух сторон. Он уже снял ботинки и был в носках. Носки были на смешных подвязках под коленом, как маленький женский пояс для чулок. Только женский пояс широкий, по талии, с тремя, а то и с четырьмя подвязками с каждой стороны для каждого чулка. А здесь был малюсенький такой поясочек — в размер голени — и с одной подвязкой. Я видела такие у папы.
Ужасно смешно!
