Русский язык давался мне легко, потому что он, как известно, очень похож на наш. Настолько похож, что именно поэтому труден. Речь даже не об алфавите. Мы-то пишем на латинице, а русские на своей кириллице. Дело в том, что многие одинаковые слова имеют совершенно разное или, хуже того, почти разное значение, слегка различаются. Но из этих бесконечных «слегка» и состоит особенность нашего языка в отличие от русского. Или, наоборот, русского языка в отличие от нашего. Поэтому на занятиях с Яковом Марковичем возникал ужасный соблазн говорить на этаком смешанном наречии, вставляя слова вперемешку. Все всё понимают, но в результате получается совершеннейшая каша. Поэтому мы с Яковом Марковичем условились так: говорим только по-русски, а когда мне вдруг надо перейти на наш язык, я громко щелкаю пальцами.
Яков Маркович был эмигрантом.
Он уехал из России в седьмом году, не успев окончить университета, и последний курс оканчивал в Вене. Яков Маркович эмигрировал из-за политики, потому что принадлежал к какой-то боевой политической партии, которая не могла найти себе места после русской революции. Революция, за которую они боролись, все-таки произошла и закончилась своего рода победой — а вот это мне объяснил слепой старичок, профессор политических наук.
Да, это была победа. Трехсотлетний, а на самом деле почти тысячелетний русский абсолютизм, русское безграничное самодержавие сменилось почти что, можно сказать, конституционной монархией. «Конечно, — говорил мне слепой профессор, — это был еще не тот конституционализм, что в Британии или во Франции. Но не всё же сразу! В России появился парламент, который до этого был в своем средневековом виде разогнан еще князем Андреем Юрьевичем в двенадцатом веке. С тех пор абсолютизм только усиливался, хотя, очевидно, в последние сто лет постепенно ослабевал изнутри. Но вот — революция победила! Вот вам Государственная дума, выборы, партии, свобода совести, свобода союзов, шествий и демонстраций. Что этим русским еще надо? Ну да, — говорил профессор, — в России нет правительства, ответственного перед парламентом. Но не все сразу. Десять, двадцать лет парламентаризма — и ответственное правительство появится. Царь — или его наследник — еще сильнее сократит свои монаршие полномочия. А главное — общество. Общество приучится жить в условиях конституционализма».
Я передавала Якову Марковичу эти соображения слепого профессора. Яков Маркович возмущался настолько, насколько возмущение прилично в устах бедного учителя-эмигранта. Настолько бедного, что он вынужден просить плату после каждого урока. Яков Маркович объяснил мне, что эта
— Но позвольте, — сказала я, помня уроки профессора, — именно буржуазия является той силой, которая свергает абсолютизм. Буржуазно-демократическая революция — вот что требуется сейчас России и, наверное, нашей империи тоже, тсс!!! Тсс!!! Тсс!!! И эта революция постепенно побеждает. Разве нет?
— Разумеется, нет, — вежливо возмутился Яков Маркович. — Давно минули те времена, когда король и феодалы давили буржуазию, фабрикантов и лавочников. А фабриканты и лавочники, со своей стороны, стремились свергнуть короля. Это были времена наивного эгоизма богатых классов. Они кончились с Французской революцией. В дальнейшем король и фабриканты, феодалы и лавочники научились договариваться. Они легко заключают союз против общего врага — против рабочего класса. Задача рабочего класса — свергнуть обе диктатуры: феодально-монархическую и буржуазную.
— До настоящей буржуазности надо еще дожить, — возражала я. — Возьмите нас. Мы ведь типичные феодалы. И все попытки моего бедного папочки (разумеется, при слове «бедный» Яков Маркович сдержанно усмехнулся, а я специально произнесла это слово, чтобы увидеть эту усмешку), все попытки моего
— Только пролетарская революция, — сказал Яков Маркович, — способна решить все задачи. В том числе и задачи буржуазно-демократические. Так сказать, по ходу решения своих задач. Послушайте, как об этом пишет Чехов. «Если бы все мыслящие люди посвятили себя решению больших задач, то все эти вопросики, над которыми ты теперь бьешься, решились бы сами собой, побочным путем. Если ты поднимешься на шаре, чтобы увидеть город, то поневоле, само собою, увидишь и поле, и деревни, и реки».
— Не понимаю, — сказала я.
— Вам это и не надо понимать, — сказал Яков Маркович. — Давайте лучше почитаем Чехова.
— Быть может, Достоевского? — возразила я. — Чехова мы уже читаем третий месяц.
— Достоевский гнусен, — сказал Яков Маркович. — Он монархист, антисемит и клеветник на революцию.
