Конечно, две услужливые мыслишки тут же встали с обеих сторон. Первая ласково шепнула: «Он просто боялся связываться с тобою, милая Далли! Во-первых, с невинной девушкой. Во-вторых, с несовершеннолетней. А в‐третьих, с дочерью богатого и влиятельного человека».
«Ну хоть потискал бы, погладил», — возразила я и повернулась к другой мысли.
Другая мысль шаловливо смотрела на меня, всем своим видом говоря: «Знаю, но не скажу. Знаю, но не скажу».
«Ну, — сказала я, — давай, выкладывай».
«Не кажется ли тебе, моя дорогая, — спросила вторая мысль, — что господин Отто Фишер склонен к уранической любви?»
«Вот еще! — сказала я. — Он же еврей».
«А откуда ты знаешь? — гнусно захихикала вторая мысль. — У тебя есть доказательства? Ты наблюдала его еврейство?»
«Тьфу, пошлячка! — закричала я. — Фишер — еврейская фамилия на девяносто девять процентов. А евреям эти штучки запрещены, — я подняла палец и помахала им перед носом второй мысли. И процитировала: — “Тот, кто ложится с мужчиной, как с женщиной, да будет истреблен из народа Израилева, ибо сие есть мерзость перед Господом!”»
«Ай, бросьте вы! — сказала вторая мысль с нарочито еврейским акцентом, как в комедии. — Вы-таки серьезно думаете, что нынешний еврей живет по Ветхому Завету? Особенно который интеллигент? Ай, я вас умоляю!»
«Уйди, дура!» — закричала я и обернулась к первой мысли, которая сказала:
«Я продолжаю настаивать, что он просто испугался связаться с несовершеннолетней девицей, дочерью влиятельного отца».
«Но мог бы хоть поцеловаться, пообниматься, — сказала я. — Зачем добиваться всего прямо сразу? Девушку сначала надо приучить к прикосновению мужчины, а не сразу набрасываться. Что же он даже не прикоснулся?»
«Ну, — заметила первая мысль, — тут ведь есть какое-то избирательное сродство. А тебе самой хотелось его хотя бы обнять?»
Я была обезоружена этим вопросом, потому что ответа у меня не было. Вернее, был. Мне совершенно не нравился господин Фишер. Мне вообще, наверное, никто из мужчин не нравился, кроме дедушки. Но он был не мужчина, а дедушка, вы же понимаете. И еще я, конечно, хорошо относилась к папе. Но вы же сами понимаете, что слово «нравится» имеет два смысла. И как это дедушка и папа могли мне нравиться как мужчины? Это ж абсурд! Хотя нет. Почему же никто? Вот этот итальянский князь мне очень понравился. Но он тоже мне отказал. Сказал, что мы с ним брат и сестра. Что на самом деле тоже полный абсурд и даже какая-то подлость.
Так вот, господин Фишер мне совсем не нравился как мужчина. Но если бы он начал меня обнимать и целовать, я была бы не против. Потому что должна же я наконец попробовать, что это такое. Мне через три недели, вернее, уже через двадцать дней исполнится шестнадцать.
В общем, задачку я так и не решила. Ответа на свой вопрос так и не получила. Но, по крайней мере, поняла, что не знаю ответа, — это уже кое-что. Настроение от этого у меня не то чтобы улучшилось, а как-то успокоилось. Я вообще не любила впадать в отчаяние. Когда я подошла к гастхаусу, я остановилась у окна и полюбовалась на себя. Одетой я была гораздо красивее, чем голая. Недаром этот Петер так на меня посматривал, что даже Анна начала меня ревновать. Ну, посмотрим, что там будет дальше. Я открыла дверь и вошла вовнутрь.
Наверно, Анна и Петер заметили меня, когда я стояла и любовалась на свое отражение в витрине, потому что они сидели прямо напротив окна.
— Доброе утро, — сказал Петер.
— Доброе, — кивнула я, — и не слишком раннее.
— Морали здесь неуместны, — вдруг сказала Анна.
— Вы принадлежите к богеме? — удивилась я. — Кажется, вчера вы о себе рассказывали что-то совсем другое.
— Я ничего о себе не рассказывала, — сказала Анна. — Ну, хватит шпилек. Раз уж нам выпало быть соседями в столь странном месте, будем уважать странности друг друга.
— Попробуем, — согласилась я и попросила у подошедшего кельнера принести стакан воды с лимоном.
— Аристократический завтрак, — сказала Анна, перед которой стояли яичница с беконом и маленькая кружечка пива.
— Вы же сами сказали — без шпилек, — вполне миролюбиво ответила я. — Я уже завтракала. А сейчас просто погуляла по округе, захотела попить.
Анна пожала плечами. Я почувствовала, что самый лучший способ обратить на себя внимание мужчины — это самой не обращать на него абсолютно никакого внимания. Впрочем, может быть, я это где-то вычитала. Но неважно. Главное, что это действовало. Я разговаривала только с Анной. Я спросила, как ей спалось. Поинтересовалась, не слышала ли она ночью выстрелов и криков. Она сказала, что да, и даже разволновалась. Но ей показалось, что это далеко, за окном, на следующем ярусе улицы. «Ведь улица идет так», — и она показала рукой спираль.
— Да, да, — сказала я. — Конечно, где-то далеко.
— Представьте себе, я даже хотела бежать вызывать полицию, — сказала Анна, — но вспомнила, что ближайший телефонный аппарат находится вот здесь, — и она показала на стойку, — а среди ночи бежать по пустынной улице, согласитесь, это уж слишком!
— Да, да, конечно, это слишком, — согласилась я, — надо поберечь себя. Совершенно ненужный риск.
