— Далась вам эта революция, дорогой Яков Маркович, — сказала я. — Ведь революция, кажется, уже победила в России.
Яков Маркович вежливо изобразил саркастический смех Мефистофеля.
Да, конечно, Якову Марковичу не было места в новой России. Судя по бесконечным оговоркам в его рассказах, он был отчаянный радикал. Быть может, даже бывший террорист. Профессиональный революционер. Забастовки, митинги, листовки, провокации, взрывы и убийства были его профессией. Даже интересно, кто ему платил жалованье за эту работу? Неужели агенты держав-соперниц? Или революционеры просто грабили богатых людей? Ну, не знаю. Но вот сейчас он оказался без работы.
— Хорошо, — сказала я. — будем читать Чехова. Что на этот раз?
— Выберите какой-нибудь рассказ сами, — предложил Яков Маркович.
Судя по всему, у него сильно испортилось настроение. Он протянул мне книжку. Я перелистала ее.
— Вот, — сказала я, — рассказ «Ариадна».
— Читайте вслух, — сказал Яков Маркович.
— А успеем? — спросила я.
— У нас с вами еще два часа. А не успеем, дочитаем потом.
Я читала ему вслух по-русски, а вопросы, предварительно щелкнув пальцами, я задавала на нашем языке.
В этом рассказе мне было понятно все, в смысле слов и грамматики. Ну, может быть, кроме некоторых мелочей, которые мне тут же объяснил Яков Маркович. Но мне было непонятно несколько вещей, которые я у него и спросила. Первое. Почему герой так предан этой своей Ариадне? За что он ее так любит? Совершенно безответно. Ведь она, во‐первых, очень глупая. Во-вторых, она почему-то убеждена в своем каком-то особом избранничестве. Что она, неизвестно почему, обязательно станет хозяйкой великосветского салона, куда будут приходить князья и послы, писатели и композиторы. И все будут ей поклоняться. В-третьих, она все время жрет, целыми днями. Автор, господин Чехов, устами своего героя постоянно и осудительно на это указывает. Не встав с постели, она берет тарелку какой-то еды и начинает лопать. Это же просто свинство! Как можно любить женщину, которая все время жрет? Да еще так некрасиво, неизящно.
Представляю себе, как брызги и крошки летят на ее постель и ее ночную рубашку. А он смотрит на нее влюбленным щенячьим взглядом. Почему? Но вот самое главное: она изменяет ему. Изменяет бесстыдно, почти в открытую. Практически в соседнем номере гостиницы. Когда он уезжает от нее, не в силах все это наблюдать, она своими письмами заставляет его вернуться, заставляет привозить ей деньги и просто-таки заставляет его быть свидетелем своего разврата.
— Зачем ему это нужно? — спросила я, прямо глядя в маленькие светлые глаза Якова Марковича.
— Это любовь, — ответил он мне. — Я так полагаю.
— Ага, — сказала я. — «Я так полагаю» — плохая оговорка. Вы учитель. Вы взялись меня учить, вот и отвечайте прямо: зачем он это терпит?
— Я не брался вас учить любовным приключениям буржуазии, — сказал Яков Маркович. — Я учу вас русскому языку: склонение, спряжение, синтаксис, словарный запас, к вашим услугам. А буржуазные эротические штучки — увольте!
— Какой вы злой! — сказала я. — Неужели все русские революционеры такие? А может, охранное отделение правильно делает, что вас вылавливает и шлет в Сибирь? Может быть, в Сибири, среди снега и волков ваша злость более уместна, чем в Европе?
— Вы считаете Россию Европой? — спросил он, явно переводя разговор на другую тему.
— Ну уж не Азией, не Африкой и не Америкой, — сказала я.
Яков Маркович даже побледнел.
Еще бы. Я прошлась сейчас каблуками по самому святому. Сказала, что революционеры — преступники, а охранное отделение действительно охраняет от них общество. Плевок, пощечина, зуботычина от наглой богатой девчонки. Я увидела, как ему хочется встать со стула, выдернуть у меня томик Чехова и уйти не попрощавшись, хлопнув дверью. Но, как сказал русский же поэт Некрасов, которого мы еще в прошлом году читали с Яковом Марковичем, «
Яков Маркович был человек одинокий и неустроенный. Кроме того, как эмигрант, он находился под надзором у полиции. Эти уроки были ему очень, просто очень нужны, чтоб не сказать — незаменимы. Несчастный, нелепый, не умеющий заработать, скопить, устроиться на хорошую службу, уехать в Южную Америку, выгодно жениться на богатой еврейке, наконец! Ничего не умеющий. Мне даже жалко его стало.
Я сказала по-русски:
— Приношу вам свои извинения, мой дорогой учитель. Я сказала это не подумав, с разбегу. Ей же богу, я не хотела вас обидеть, заверяю вас. Я глубоко уважаю русских революционеров и всеми силами своей души ненавижу и презираю охранное отделение.
Бедный Яков Маркович смотрел на меня сначала недоверчиво, но я так искренне прижала руку к груди и захлопала глазами, что он улыбнулся и теперь уже покраснел, от удовольствия.
— Спасибо, дорогая Станислава, — сказал он тоже по-русски. — Я знал, что у вас широкая душа и вы выше сословных предрассудков.
— Мир, — сказала я и протянула ему руку. Яков Маркович взял мою руку и крепко, по-товарищески пожал.
