Дело принципа полностью

— Хорошенькая дилемма, — засмеялась я. — Что лучше для дочери — признать, что ее мать — старая развратница, живущая с совсем молоденьким пареньком, да еще и усыновляющая его вдобавок, о ужас! Зачем? Чтобы придать этому позорному развлечению гнусный душок инцеста? Или признать, что мама — государственная преступница, террористка, готовящая убийство императора — нашего доброго общего папочки? Что ее поймают, лишат всех прав состояния, будут судить и повесят? Какая прелесть! И бедная дочь уже не будет больше зваться «унд фон Мерзебург». Мне, господин Фишер, вполне достаточно быть Тальницки, тем более что мой папа убеждает меня, что все эти штучки про незаконного сына Танкмара, сына Хатебурги и Генриха, — что все это выдумки. Но в том ли дело? Какая-никакая, а мать! Так говорят мужики у нас в поместье. В деревне семейная мораль пока еще стоит достаточно высоко. Мать, вы понимаете, господин Фишер? Я не хочу, чтобы моя мама была государственной преступницей и болталась в петле. Мне ее жалко. Хотя при этом мне довольно противно, что она спит с этим мальчишкой, во что я, кстати говоря, слабо верю.

— Почему? Почему вы в это не верите?

— Не хочу, — сказала я. — Противно.

— Ясно. — Фишер пригубил кофе, поморщился и позвал официанта. — Принесите новый, — сказал он ему, — этот остыл.

— А по-моему, ничего, тепленький, — не согласилась я, отпивая глоток из своей чашки.

— Нет, нет, нет! — сказал Фишер замешкавшемуся официанту. — Нет, нет, принесите новый.

— Извольте, мы чуть-чуть подогреем? — предложил официант. — В духовом шкафу, желаете?

— Фу! — сказал Фишер. — Вылейте его в раковину на моих глазах и приготовьте новый.

— Сию минуту, — сказал официант, схватил чашечку, побежал к двери, ведущей на кухню, и стал там громко брякать посудой.

— Вы, наверное, думаете, что евреи жадные? — спросил меня Фишер. — А я вот не жадный. Да и еврей ли я? Разве что по крови. И мой дедушка, и моя бабушка по еврейской линии были крещены. Как вы думаете, Адальберта, — он снова сгреб мою руку в свою и поцеловал мне два пальчика, — как вы думаете, у крещеного еврея в третьем поколении поднимается цена?

— Никогда не торговала евреями, ни крещеными, ни простыми. — Я выдернула руку. — Как у вас с чувством юмора?

— Прекрасно, — заулыбался он несколько принужденно. — Вы в самом деле очень остроумная. Я вас просто обожаю.

— А теперь, — сказала я, глядя на фотографию, — расскажите мне про этих двух молодых людей — про Анну и Петера.

— Анна с ними. Дочь полковника Генштаба. Возможно, он был один из тех, кто прикрывал Редля. В любом случае они были знакомы. Она в этой организации уже много лет. Мне кажется, именно она познакомила вашу матушку с этим «итальянским князем». Вам не кажется, что у нее с вашей мамой какие-то особые отношения?

— Не знаю, — честно ответила я. — Но я видела, как она подъезжала на извозчике к дому, где живет моя мама.

— Это все? — спросил Фишер.

— Да, все, — сказала я.

— Она опасный человек, — сказал Фишер. — Очень артистична. Может притвориться обидчивой, разыграть оскорбленную невинность или ревнивую барышню. В доверие втирается буквально за полчаса. Тут же становится лучшей подругой, наперсницей, поверенной во всех тайнах — для женщин. И легко влюбляет в себя мужчин. Но рисковать не станет — труслива. И уж конечно, не пойдет на смерть. Очень боится физической боли, поэтому как боевая единица — ноль.

— А Петер? — спросила я, положив палец на его милое улыбчивое лицо на фотографии.

— Это наш человек, — сказал Фишер и быстро поправился, — вернее, мой. Потому что я работаю в одиночку. Он вам представился как Петер? — Я кивнула. — На самом деле он не Петер, а Петар. Он серб.

— Да, — вспомнила я. — Он сказал, что он из Белграда.

— Он серб, — повторил Фишер, — но отнюдь не симпатизирует этим террористам и, в принципе, готов нам помочь. Немножечко мешает Анна. Они любовники.

— Я догадалась, — сказала я. — А нам — это кому?

— Нам с вами, — простодушно сказал Отто Фишер.

— Нам с вами? — Я подняла брови. Вернее, они сами у меня взлетели так сильно, что я почувствовала, как сморщился мой лоб. — Значит, три парочки сочинились: графиня и юный князь, Анна и Петер и мы с вами?

— Получается, что так, — кивнул он.

— Нет, — сказала я. — Так не получается. Мне так не нравится. Это превращает дело о государственной измене в какой-то пошлый водевиль. В финале все три парочки танцуют и поют. Карнавал, я же говорю.

— Извините, — сказал он. — Вы напрасно подумали про какую-то пошлость. Кстати говоря, вы сами заигрывали со мной и даже говорили, о да, шутя, разумеется, что готовы мне отдаться через некоторое время. Но пусть меня в который раз выручит это проклятое чувство юмора. Однако я действительно люблю вас вот такой, какая вы есть — молодая, дерзкая, остроумная, задиристая, даже бесстыдная. Я люблю вас тем более сильно, что сознаю всю безнадежность этой любви.

— Отчего же безнадежность? Сделайте предложение, поговорите с папой. Я думаю, мы вдвоем сможем его уговорить. А?

— Вы серьезно? — спросил Фишер.

— А вы?