— Это я вас хочу спросить: зачем такие фокусы? — сказал он, снова поворачиваясь вперед и хлопая вожжами по крупу лошади. — У нас с вами серьезный разговор, а вы паясничаете.
Он говорил довольно громко, потому что копыта цокали, а коляска скрипела.
— Отпустите меня, — сказала я. — Если вы решили играть в извозчика, изображая из себя тайного агента, то вы теперь извозчик, и делу конец! Кстати, тайному агенту гораздо больше подошел бы автомобиль!
Я кричала, встав на колени на холодное кожаное сиденье, то, которое спиной к извозчику (в коляске же два сиденья, две скамейки). Так вот, как вы поняли, я стояла коленями на переднем, едва не обнимая господина Фишера за пояс, чтобы не свалиться.
— Все равно отвезите меня домой! — кричала я сквозь грохот коляски. — Мне все это скучно, неинтересно, противно. Я устала! Я не желаю играть в эти игры. Мне наплевать на империю, на кайзера, на войну, на полковников Генштаба и на сербских террористов. Я хочу домой!
Фишер дернул вожжи. Коляска остановилась.
Он что-то крикнул лошади и перепрыгнул с облучка ко мне, обнял меня за плечи и усадил рядом.
— Я тоже хочу домой, — сказал он. — Я тоже устал, но я ничего не могу поделать. Его надо остановить. Вам наплевать на империю, на кайзера, на войну, на Европу, на все на свете. Но у вас есть мама. У вас есть папа. Если мы его не остановим, то вашу маму повесят. И папе тоже придется нелегко. Ведь этот человек был им усыновлен. Зачем? С какой целью? Наверное, это всё одна компания? Одна организация? Трудно будет убедить следователей и судей, что ваш папа усыновил убийцу кайзера, или наследника престола, или председателя кабинета министров — или не знаю, кого он там собирается укокошить, — что ваш папа усыновил сербского террориста вот просто так. Из добродушного аристократического легкомыслия. Его надо остановить, повторяю вам в сотый раз.
— Боже мой, — заныла я, — ну найдите же наемного убийцу! Наймите убийцу, я вас умоляю!
Фишер обнял меня еще крепче и сказал:
— Уже нанял. Этот убийца — ты.
— Чепуха, — вдруг спокойно и холодно сказала я. — Во-первых, мы с вами на «вы». Во-вторых, вы меня плохо знаете. Если я не убила вас тогда на улице Гайдна, то это была чистая случайность. Но не в том дело. Не это главное. Наняли — вот еще! Где же мой гонорар? Неизвестно кем оброненный кошелек? Я не думаю, что вы настолько глупы.
Господин Фишер несколько растерялся. Наверное, этими словами «убийца — ты» он подражал русскому следователю из знаменитого романа про студента. «Кто убил? Вы и убили!» Ух, как страшно!
— Так что поехали, — сказала я. — Хочу вас заверить, что мне наплевать не только на империю, но и на маму с папой. Папа уже стар…
Я, конечно, привирала немножко, но надо же было его напугать.
— Ну не так-то он уж и стар, — пискнул господин Фишер как будто бы не своим голосом.
— Ну не стар, так и не юн, — оборвала я. — Не Байрон, не этот, как его там…
— Ну, ну, кто? — спросил он.
— Фу, какой вы необразованный человек! Чаттертон, поняли? Читали? Нет? Что вы окончили? Юридический факультет, а может, просто полицейское училище? Чтобы работать с людьми нашего уровня, надо много читать. Знаете, кто такой Чаттертон? По глазам вижу, что нет. А я знаю. Я даже влюблена в него была, когда мне было лет тринадцать. По книжкам, господин тайный агент, по книжкам. Потому что он отравился в семнадцать лет в тысяча семьсот каком-то там году. И вообще, хорошее мы с вами место нашли для разговоров. Поехали, а? Я бы сама села на облучок, но не умею править лошадьми. В городе, я имею в виду.
— Значит, вам совсем не жалко родителей? — злобно сказал Фишер.
— Жалко. Но так, вообще, — усмехнулась я. — Папа человек немолодой, я же сказала. Ну, закончит жизнь красиво, в застенках тайной полиции. Об этом непременно будет в газетах. А мама? Что ж, мама. Она мне почти что, стыдно сказать, чужой человек. Душевно чужой, я имею в виду. Ну повесят. Ну, жаль, конечно, но сама я от этого вешаться не стану. А может быть, если у них все получится, то повесят как раз вас. Так что, может быть, вы, господин Фишер, вовсе даже не кайзера спасаете, а заодно моих родителей, а просто себя, свою, извините за выражение, шкуру. Вы не обиделись?
— Ничуть, — сказал он. — Выйдемте из коляски.
— А это еще зачем? — спросила я. — И вообще, что это за коляска? Городской извозчик? Ничего не понимаю.
— Неважно, — сказал Фишер. — Но не извозчик, уверяю вас. Хотя похоже. Потому вы в нее и сели.
— Никуда я не пойду, — сказала я.
— Прошу вас, — вдруг застонал Фишер. — Мне дурно, доведите меня до аптеки. Вот видите, там.
Он взмахнул рукой куда-то вперед и вбок. Вернее, назад, потому что мы с ним сидели спиной к лошадям. Я обернулась и в сотне шагов увидела аптечную вывеску.
— Вы лжете, — сказала я.
— У меня болит сердце, — сказал он. — Я сейчас умру. Вы останетесь в коляске рядом с трупом.
— Я не боюсь покойников, — возразила я. — Они не кусаются.
— Вас задержит полиция.
— Откуда она здесь возьмется? — Я пожала плечами.
