Болела голова, грудь, горло и челюсти со всеми зубами, а также плечи, локти, живот, бедра и колени. Но сильнее всего грудь. Как будто бы тяжелый острый камень ворочался там, раздавливая меня изнутри. Мне было больно, потому что я вдруг поняла с невероятной, какой-то солнечной ясностью, как будто на лужайке, под окнами нашего дома — там, где мы с госпожой Антонеску ловили бабочек, — я поняла, что я никому не верю. Что все врут. Каждый гоняется за своими, за какими-то глупенькими мелкими целями. Одному, как моему папе, нужно дожить до вечера в полном покое и комфорте. Другому, как господину Фишеру, нужно навинтить на погоны лишнюю звездочку. Третьему, как моей маме, надо напоследок развлечься с красивым итальянским мальчиком. А госпоже Антонеску надо, чтобы от нее наконец отвязались. Кому-то — выпить кружку пива и заесть толстой сарделькой, а кому-то — убить кайзера и разрушить нашу великую империю. Честное благородное слово — не вижу никакой разницы между этими двумя равно пошлыми желаниями. Да ее и нет — этой разницы. Ее на самом деле нет, поймите же наконец! Но все они превращают свою жизнь в какой-то общий для всех театр, с ролями, монологами и репликами в сторону. Даже с подобием интриги.
Меня тошнит на это смотреть. На все это мелкое актерство. И я тут ни при чем. Я не верю вам, никому ни на грош не верю, дорогие незнакомые господа и любимые друзья!
И как только я это поняла, а поняла я это, наверное, за полминуты, глядя на ласково-озабоченное лицо Петера, который уже закончил мне измерять пульс, но все еще не вытащил палец из моей перчатки, легонечко поглаживая мне кожу на запястье изнутри, там, где голубые жилки, — и как только я это поняла, боль внезапно унялась. Перестали ныть локти и колени, зубы, плечи и живот, а самое главное, исчез из груди этот острый тяжелый камень.
— Я чувствую легкую усталость, — сказала я, — и, пожалуй, все. У меня ничего не болит. Померьте мне пульс еще раз.
Петер снова вытащил часы.
— То же самое, — сказал он через полминуты. — Восемнадцать на четыре, то есть семьдесят два. Прекрасно.
Ишь ты, я догадалась, почему на четыре. Он, наверное, мерил пульс четвертями минуты: пятнадцать секунд, а потом умножить на четыре. Да, конечно, так гораздо удобнее. Если мерить целую минуту — собьешься.
— Теперь на другой руке, — попросила я, протянув ему правую руку.
— Семьдесят шесть, — сказал Петер. — Нормально. Но, может быть, все-таки заедем в аптеку? Выпьем лавровишневых капель.
— Выпьем? — засмеялась я. — Эдак по рюмочке? Ну что ж, если кавалер хочет угостить барышню мензурочкой аптечных капель, — засмеялась я еще громче, — только вконец бессердечная барышня будет отказываться. Благодарю вас, — я кивком показала, что согласна ехать в аптеку.
Петер что-то сказал извозчику. Коляска тронулась. Петер продолжал держать меня за руку.
Странное дело, но аптека действительно была совсем рядом и выглядела точно так же, как только что во сне. Коляска остановилась. Петер соскочил, ловко подал мне руку и стал звонить в дверь.
— Наверное, уже закрыто, — сказала я. — Который час?
— По закону они работают круглосуточно. Видите, звонок? — Он позвонил еще раз. За дверью раздалось бодрое шарканье, щелкнула задвижка глазка, потом мы услышали ключ в дверях. Дверь раскрылась, и аптекарь — пожилой и совсем не заспанный господин — да ведь время-то было всего часов девять вечера — пригласил нас войти.
— Барышне дурно, — сказал Петер. — Обморок и боли в сердце. По-видимому, грудная жаба. Дайте нам лавровишневых капель. У вас есть аппарат Рива-Роччи?
— Грудная жаба бывает у пожилых мужчин, — сказал аптекарь. — У молодых барышень бывает истерический комок в груди.
Приятно послушать умного человека.
— Но аппарат Рива-Роччи у вас есть? — настаивал Петер.
— Две кроны, — сказал аптекарь. — Вместе с каплями.
Повернулся и стал что-то доставать из шкафа.
— Это не больно, этот ваш аппарат? — на всякий случай спросила я.
— Что вы, что вы! — хором сказали аптекарь и Петер, а Петер утешающе обнял меня за плечи.
— Садитесь вот сюда, — сказал аптекарь. — Дайте руку.
— Левую? Правую?
— Все равно. Обнажите плечо.
Я пожала плечами, скинула накидку, расстегнула четыре пуговицы на блузке и, оттянув воротник, высунула правое плечо. Вид был довольно дурацкий. Петер на всякий случай скромно отвернулся.
— Милая барышня, — сказал аптекарь, ставя на стол длинную коробку красного дерева с латунными уголками, — милая барышня, плечом в медицине называется часть руки от локтя до плечевого сустава. А вы мне показали плечевой сустав. Плечевой сустав мне как раз-то и не нужен. Я, конечно, понимаю, — замялся он, — что такое измерение барышне должна производить дама, но мою помощницу я уже отпустил, а моя супруга в отъезде.
— Чепуха, доктор! Двадцатый век на дворе.
Я расстегнула блузку донизу и вытащила руку из правого рукава. Мне совершенно не было стыдно. Да и смотреть у меня, собственно говоря, было не на что.
— Положите кулачок под локоть, — ласково сказал аптекарь, открывая этот длинный ящик.
