Ящик раскрывался по короткой стороне, то есть превратился в довольно большой угольник, стоящий на столе. В верхней, стоячей его части была прозрачная трубка, которая заканчивалась стеклянной ванночкой, где едва колыхалась ртуть. Из нижней части этого угольника аптекарь вытащил черную матерчатую манжету, к которой была приделана резиновая груша, вроде той, что бывают в парикмахерских на флаконах-пульверизаторах. Он охватил этой манжетой мое, как он выражался, «плечо», то есть место между локтем и подмышкой, туго застегнул и стал накачивать туда воздух этой резиновой грушей. Другая трубка шла к ящику. Аптекарь качал и качал, и ртуть поднималась из ванночки в эту высокую трубку с делениями. Он при этом левой рукой приложил слуховую трубочку к моему локтевому сгибу, согнулся и слушал.
Петер стоял отвернувшись, но я видела, что он подглядывает, потому что стоял он лицом к застекленному шкафу, в котором все прекрасно и отчетливо отражалось.
Ах, милый Петер, тут и в самом деле не на что смотреть!
Аптекарь продолжал качать, манжета стиснула мне руку так сильно и даже больно, что я едва удержалась, чтобы не запыхтеть.
— Расслабьтесь, — сказал аптекарь, — не напрягайте живот и то, что сзади живота, ну, вы меня поняли… И особенно пальчики на ногах. Распустите пальчики на ногах.
Ртуть в трубке дошла уже почти до самого верха. Он повернул какую-то штучку на груше, и воздух с шипением начал медленно выходить из манжеты. Аптекарь еще сильнее прижал слуховую трубку к моему локтю, а я видела, как ртуть в трубочке сначала спускается медленно и плавно, потом вдруг начинает дрожать, опускаться вниз уступами, как будто в такт моему пульсу, который отдавался у меня в ушах, а потом вдруг снова побежала гладко и быстро. Раздалось «пуфф», из манжеты вышел весь воздух. Руке стало легко.
— Сто пятнадцать на шестьдесят пять, — сказал аптекарь, снимая манжету с моей руки. — Оденьтесь, барышня. У вас прекрасное артериальное давление. Забудьте про грудную жабу. Вы просто разволновались. Это бывает.
— В моем возрасте, вы хотите сказать? — чуточку обиделась я.
— В любом возрасте. Это случается в любом возрасте, — добродушно сказал аптекарь. — Душевные переживания охватывают людей любого возраста и пола.
— Что вы нам порекомендуете? — спросил Петер.
Нет, это просто очаровательно. «Нам» — вы только подумайте! Что он себе в голову взял? Но мне это было приятно, чего уж скрывать.
— Я бы порекомендовал… — протянул аптекарь, — я бы порекомендовал… Нет, ничего бы не порекомендовал. Жить как живется. Гулять, дышать свежим воздухом, не есть острого и жирного, стараться поменьше волноваться. А поскольку последнее вряд ли возможно, то, если
— Знаю, слыхала, — сказала я.
— Про доктора Ференци? — удивился аптекарь.
— Нет, нет, — сказала я. — Ни про кого конкретно. Это господа, к которым надо приходить, ложиться на диван и целый час выбалтывать всякую гадость, которая в душе накопилась? Да? За пять, а то и за десять крон в час, да?
— Какая вы образованная барышня! — сказал аптекарь. — В курсе новейших течений.
— Среди людей живем, — засмеялась я, — и газеты читаем. Петер, возьми визитку!
Тем самым я как будто бы подтвердила это его нахальное «мы».
— А капли? — спросил он у аптекаря.
— Минутку. — Аптекарь скрылся за дверью и очень скоро вернулся, неся на подносе маленькую коническую мензурку зеленого стекла, похожую на водочную рюмку, только с делениями.
— А мне? — воскликнул Петер.
— Вам?
— Да, знаете ли, я тоже переволновался. — Появилась вторая мензурка. — Ваше здоровье, Адальберта, — сказал Петер, протягивая мне эту, так сказать, рюмку.
— Ура! — сказала я, чокнулась с ним и совершенно по-простонародному опрокинула ту сладкую жгуче-пахучую жидкость в рот. — У вас нет какого-нибудь лечебного сервелата? — спросила я.
Аптекарь вежливо улыбнулся.
Петер достал бумажник из бокового кармана.
