— Аристократии не будет, — начал Петер совершенно серьезно. — Дворцов не будет, замков тоже. Аристократы, которые поумнее, станут обыкновенными людьми. Чиновниками, военными. Может быть, даже рабочими. Которые поглупее — разбегутся, уедут в страны, где аристократия пока еще в чести. Например, в Россию.
— Ну а самые глупые? — спросила я. — Которые будут сопротивляться?
— Сама понимаешь, — сказал он.
— Я очень глупая, — сказала я. — Глупее некуда. Я буду сопротивляться из последних сил. Тебе меня будет жалко?
— Да, — ответил он и со всей искренностью поцеловал меня в лоб.
— А мне будет жалко вас, — заявила я, вскочив с кровати и приводя в порядок свою блузку.
Я ведь не раздевалась. Я ему сразу сказала, что сегодня ничего не получится.
— Мне будет жалко вас! — повторила я. — Без нас вы осиротеете, превратитесь в полное ничтожество,
— Кучу чего? — спросил Петер.
— Кучу неизвестно чего, — сказала я.
— А так бывает?
— А как же! Еще как бывает.
— Красиво сказано, — сказал Петер и повторил: — Бесформенная куча неизвестно чего.
— Тебе нравится?
— Да, — сказал он. — В смысле не «куча», а как сказано. Сама придумала? Прямо сейчас?
— Нет, — призналась я. — Прочитала. У одного философа. Фамилия Эльхман.
— А как книжка называется? — спросил он.
— Не помню, — сказала я. — Фамилию помню, а название нет. Кажется, «Символ и реальность» или «Реальность символа», а может, «Символизм реальности» — не помню точно. Маленькая такая, в оранжевой обложке.
— На немецком? — спросил Петер. — Или по-нашему?
— Тоже не помню, представь себе, — сказала я. — Честно, не помню. Где эта книжка сейчас и откуда я ее взяла — ничего не помню. Наверное, у папы. У папы очень много книг. Ну, в смысле у нас. Наша библиотека в имении. Дедушкины книги, папины…
— Какая ты начитанная, — сказал Петер.
— Не я одна. — Я отошла на пару шагов от кровати и стала ходить по комнате.
От двери к окну и обратно.
Петер следил за мной. У него смешно блестели глаза в полумраке. Мы, когда вошли, не стали зажигать электричество, а сразу начали целоваться в темноте. Потом повалились на кровать, и Петер стал пытаться меня раздеть, но вот тут-то я и объявила ему, что «не сегодня». Тогда мы зажгли свечку и продолжали целоваться уже спокойнее, так сказать, по затихающей линии, по затухающей.
Маленькая свечка горела на прикроватном столике. Я ходила по комнате, любуясь собственной тенью, как она движется по противоположной стене.
— Не только я, — говорила я, — не только я такая начитанная. Все мы очень много читаем. Часто совсем ненужные книжки, безо всякой системы. Не так, как ученые или студенты, которые специально составляют списки или получают их у своих учителей. Нет, это тоже полезно — я не спорю. Но я не про науку.
— А про что ты? — спросил Петер, потому что я на самом деле немножко сбилась и замолчала.
— Просто про книги. Разные. В большом количестве. На разных языках. Умные, изящные, красивые, классические. Расин и Корнель, Шиллер и Гете, Стендаль и Шатобриан, граф Толстой и Достоевский, а также Кант, Гегель, Платон и Аристотель. Не забыть древних авторов — Овидия, Вергилия и Горация. Гомера и Софокла.
— Любой интеллигентный человек, особенно с университетским образованием, читал все эти книги. Я знаю, к чему ты клонишь.
— Ну и к чему же я клоню? — разозлилась я.
— Что вы — хранители мудрости. Что вы поколениями читали разные мудрые книжки и теперь превратились в эдакую живую библиотеку, мозг нации. Я это слышал много раз, — сказал Петер. — У нас в университете есть такие студенты. Очень гордятся дедушкиными библиотеками, а учатся плохо. Мозг нации — не аристократия, а интеллигенция, дорогая Адальберта. Уже лет сто с лишним, а может, даже двести или триста.
