— Ну, наприме-е-ер, — протянула я, — ну, напри-ме-е-е-ер, когда я выйду замуж? За кого? Как его будут звать? Как он будет выглядеть? Это будет, конечно, дворянин. Конечно, он должен быть богатый и знатный, но ни в коем случае не магнат и не герцог. Я же Тальницки унд фон Мерзебург! У меня есть своя гордость. Я не могу себе позволить быть серой мышкой в компании этих породистых жирных кошек. Нет, нет, нет! Но, с другой стороны, он не должен быть слишком беден. Дворянин, у которого все пожитки составляют бритвенный прибор, обувная щетка и грамота о даровании дворянства да хоть от самого Карла Великого, — нет. В такой покер я не играю! Чем этот дворянин будет отличаться от мсье Альфонса из французской комедии? Я не знаю! Впрочем, — сказала я, сделав глаза еще круглее, а рукой рисуя в воздухе разные синусоиды, — впрочем, если этот дворянин будет небогатым, но многообещающим ученым, профессором математики, а еще лучше философом или историком искусств, то ради такого случая можно и пожертвовать принципом имущественного равновесия. Представляешь себе, папочка? — сказала я, зажмурившись, скинув туфельки и шевеля пальцами ног (опустив глаза, я видела, как смешно двигаются мои пальцы под шелковыми чулками). — Мой муж введет меня в академические круги. О, это совсем другое!
Умные разговоры. Проблемы сущности и сущность проблем. Я была бы не против. Но вот если он будет художник или поэт — тогда не надо. Я не смогу ужиться в богемном кругу. Они очень милы, но редко моются. Помнишь, буквально на днях в опере ты мне их показал. Они стояли около второй буфетной стойки — кружок поэта-импрессиониста Петера Альтенберга. От этих дамочек пахло по́том.
Нет, честное слово, по́том! Сквозь духи — по́том! Ужас, ужас! Представляешь себе, вот такой поэт приведет меня в салон таких же поэтов. Я подойду к какой-нибудь поэтессе, а от нее воняет потом. Меня стошнит, натурально вырвет. Вот прямо так, бэээ! И окажется, что главная хамка — это я. Парадокс! Может быть, лучше всего выйти замуж за офицера? Почему ты меня не знакомишь с молодыми людьми из хороших семей?
— Болтушка, — сказал папа. — Боже, какая ты болтушка! Наверное, тебе есть что сказать, а ты забалтываешь это. Заслоняешь болтовней то, что тебя на самом деле интересует.
— О, да, — сказала я. — На самом деле меня интересует кое-что другое. Например, когда будет война. Отдадим ли мы сербам Боснию и Герцеговину? Я бы не отдавала. Правда, они болтают, что это их исконная территория. Но что такое исконная территория? По-моему, это политическая уловка. Но война непременно будет. Знать бы когда.
— Болтушка, — повторил папа, — болтушка, болтушка, болтушка! Так вот, мама.
— Что? — спросила я.
— Я ее очень любил. Можно сказать, я и сейчас ее люблю.
Он замолчал, а я сидела в кресле, обхватив колени, и торжествовала.
Я победила. Он заговорил первый. Больше того. Он заставил меня слушать. Ну-ну, послушаем.
— Да, кстати! — сказала я. — Кажется, мы опоздали в театр. Опаздываем. Если сейчас кинемся одеваться, поспеем ко второму акту.
— Ты очень хочешь в оперу? — спросил он.
— А что сегодня дают?
— Не помню, — сказал папа. — «Травиату», кажется.
— Ну, тогда не очень.
— Ну и хорошо, — вздохнул он. — Это из-за нее мы дали тебе двойное имя.
— Из-за «Травиаты»? — Я сделала вид, что ничего не понимаю.
— Далли! — закричал он. — Из-за женщины, которую я любил и люблю! Из-за твоей мамы! Именно такое — немецко-славянское. И немецкое имя поставили на первое место. Потому что если уж совсем по-честному, то, коль скоро ты Тальницки унд фон Мензебург, то и звать тебя должны были Станислава-Адальберта, но мама захотела вот так, наоборот, Адальберта впереди. И я в очередной раз согласился. Почему в очередной? Потому что я соглашался с ней всегда, с первого дня нашего знакомства. Это было, кстати, в салоне, куда ходил поэт Гуго фон Гофман-сталь. Кстати говоря, там ни от кого не пахло потом. Ты это все навыдумывала, насчет пота. В театральных фойе всегда так пахнет… Да. Все знали, что она — молодая графиня фон Мерзебург. Но она приезжала на извозчике. Однажды, когда вечер уже закончился, мы столкнулись у дверей. Вернее, уже за дверями. У меня был, естественно, свой выезд. Когда все расходились, это был чудесный вечер, было какое-то замечательное чтение стихов… Веришь ли, Далли, эти стихи до сих пор звучат у меня в ушах, но я не помню ни одного слова, ни одной строчки. Плывет музыка. Бывает, что и музыку вспоминаешь вот так, вообще. Особенно во сне, когда засыпаешь. А попробуй насвистеть или напеть — ничего не выйдет. А музыка — есть. Вот так и эти стихи… Да, так о чем я?
— О том, как вечер закончился.
