— Да, да. Все расходились. Я увидел, что она стоит на тротуаре и машет рукой извозчику. Я предложил подвезти ее до дому. «Вы уже успели схватить извозчика? — спросила она у меня вместо ответа, вместо благодарности или вместо отказа. — Какой вы ловкий!» Это была первая фраза, которую я от нее услышал. В ней были одобрение и насмешка одновременно. Удивление и порицание. Какой молодец! Но вместе с тем экий, однако, ловкач. С тех пор всегда все ее слова были именно такими. Она говорила мне: «О, какой элегантный костюм!» — когда я показывался ей перед тем, как ехать в гости. В этом было и одобрение, и осуждение. Потому что слишком элегантно — это означало пóшло. «Какая у тебя многосторонняя эрудиция!» — с одной стороны, хорошо. С другой стороны, бездельник, который целыми днями, забравшись на диван, читает книги без разбору.
— А может быть, ты преувеличивал? — спросила я. — Сочинял? Додумывал за нее?
— Да нет, — вздохнул папа. — Усмешка, постоянная усмешка. Всегда чуть-чуть прикушенная губа. Как будто не велит себе расхохотаться. Постоянно взгляд в угол. И вообще, желание все высмеять. Найти какую-то неприятную истину. У любого самого прекрасного поступка отыскать низменную причину. Нелепое подозрение. Всех во всем подозревать. Повара — что ворует мясо. Императора — что продался французам.
Мне вроде бы хотелось рассмеяться или наморщить лоб и сказать: «Ой, ой, ой!» Но на меня вдруг какая-то маска легла, которая не давала мне ни мигнуть, ни поморщиться, ни улыбнуться. Я подумала, как, наверно, тяжело жить, когда тебя все время осуждают, над тобой насмехаются, запускают острый коготок.
Но еще ужаснее, подумала я, даже не то, что в тебя этот коготок запускают, а то, что ты этого коготка все время ждешь.
Наверное, мама была, конечно, не марципан в шоколаде. Куда там! Жестка и насмешлива. Может быть, папа говорил правду.
Но папа тоже был какой-то странный. Жил все время, выискивая тайный, неприятный смысл в маминых словах, в маминых жестах, взглядах и улыбках. Тоже какое-то сумасшествие на самом деле. Одна сумасшедшая, потому что все время стремится подковырнуть. Другой сумасшедший, потому что все время ищет и ждет подковырку. Вот и встретились. Что совершенно естественно. Но не ужились, что естественно тоже. В общем, мне показалось, что я уже все поняла. И мне уже не надо было, чтоб папа рассказывал дальше, но папа все равно продолжал.
— Так вот, — продолжал папа, — она как-то не совсем одобрительно удивилась моей ловкости, что я успел поймать извозчика. Как будто бы я у нее из-под носа выхватил. Но я ей объяснил, что у меня свой выезд, и показал аккуратную высокую карету, запряженную парой крепких, не слишком дорогих, но, безусловно, достойных лошадей, с кучером в темно-зеленом камзоле с золотыми пуговицами, который стоял и придерживал открытую дверь. «Благодарю», — сказала она. Я помог ей забраться вовнутрь.
Она назвала адрес (это было в каком-то хорошем пригороде), но не преминула сказать, что на артистические вечера приезжать на собственной карете не совсем прилично. Поскольку основная публика артистических вечеров — это сами артисты, то есть поэты и художники, и вообще богема, то есть люди небогатые, а то и прямо сказать — бедные. «Вы видели, какой шарф у нашего поэта, ну, этого, который сегодня читал? То-то же». В заключение она покритиковала мой сюртук и произнесла какую-то умеренно-остроумную сентенцию, очевидно, из английского учебника по этикету. Что быть хорошо одетым — это значит быть
Меня покоробила эта непрошенная докторальность, и я ответил ей так: «Вы совершенно правы, но я позволю себе продолжить вашу увлекательную метафору. Молодая дама, которая в темной карете произносит учительским голосом назидательные речи, тоже ведет себя не совсем правильно. Так же, как если бы она в гимназическом классе вдруг полезла целоваться к своему ученику».
Она засмеялась и позволила себя поцеловать.
