— На сколько суток обычно могут исчезать люди? Те, кто затем возвращаются живыми?
Четкой статистики не существовало, однако Тарас Адамович привык отсчитывать десять дней, в течение которых они находили исчезнувших. Нередко те возвращались сами. Вера исчезла сорок семь дней назад. Однако Тарас Адамович вряд ли стал бы прибегать к услугам мистиков, даже если бы был уверен в гибели пропавшей балерины.
Прима-балерина Киевского оперного театра, жена балетмейстера, Бронислава Нижинская назвала не только фамилию дублерши Веры Томашевич. Она подсказала самое главное: место, где ее можно было найти. Лилия Ленская брала уроки музыки в школе Григория Львовича Любомирского.
Они искали ее в Интимном театре и за кулисами Киевской оперы, расспрашивали Сергея Назимова и знакомых художников Олега Щербака. Яков Менчиц также пытался найти девушку, для чего привлек к поискам нескольких агентов сыскной части. Балерины из школы на Прорезной, танцевавшие в новом театре Леся Курбаса, никогда не видели ее на сцене своего театра. Репетиции в Оперном Лилия не посещала уже недели две. Бронислава Нижинская грустно сказала:
— Это странная девочка. Во всем пыталась походить на Веру, кажется, была в нее влюблена. Ей не хватало музыкальности, плавности движений. Вера в музыке растворяется, Лиля так не умеет. Я посоветовала ей взять дополнительные уроки фортепиано или пения.
Когда Тарас Адамович сказал об этом Мире, девушка привела его к дому с гаргульей, так как уроки фортепиано ее сестра брала именно здесь. Если Лиля действительно во всем подражала Вере — выходит, должна была приходить и сюда.
Григорий Львович встретил их сияющей улыбкой, пригласил в полутемную прихожую. Спросил о Вере. Мирослава ответила не сразу, так что улыбка учителя музыки успела поблекнуть, а с ее первыми словами угасла вовсе. Хозяин квартиры провел их в большую комнату с высокими окнами и фортепиано, которое таинственно молчало, подставляя лучам осеннего солнца полированную поверхность. Жестом пригласил сесть, сам опустился на стул, перевел взгляд с бледного личика Миры на строгое лицо сопроводителя.
— Вы из полиции? — спросил почти грустно.
— Не совсем, — ответил Тарас Адамович, — но я расследую дело исчезновения Веры Томашевич.
Учитель музыки вздохнул.
— Вряд ли я смогу вам чем-то помочь. Я узнал о том, что Вера… Лиля, другая ученица, рассказала мне. Девушки пропустили несколько уроков, а я… Я планировал сделать пару небольших экспериментов. Верин слух… Мирослава вам говорила? — он бросил быстрый взгляд в сторону гостьи.
— Да, якобы Вера различала черные и белые клавиши по звучанию.
— Это невероятно… невероятно, — прошептал музыкант.
Наступило молчание.
Хозяин квартиры на мгновение задумался, поднял голову и посмотрел на Тараса Адамовича. Бывший следователь сказал прежде, чем музыкант успел спросить:
— Мы здесь не ради информации о Вере. Нас интересует упомянутая вами другая ученица: Лилия. Лилия Ленская.
Брови учителя музыки поползли вверх.
— Но… зачем? Она обычная девочка… — Он чуть коснулся рукой подбородка и добавил: — В последнее время, да, в последнее время она посещает занятия ежедневно. Это странно, потому что раньше она должна была ходить на репетиции. Сказала, мол, взяла перерыв.
Он посмотрел сначала на Миру, потом на Тараса Адамовича.
— И она… тоже расспрашивала о Вере. Хотела достичь ее ощущения музыки. Говорила, что это должно помочь ей в танце. Но, — Григорий Львович развел руками, — я не могу научить ее тому, что Вере было дано самой природой.
— Говорите, она бывает у вас ежедневно? — спросил Тарас Адамович. — Когда должна прийти сегодня?
Хозяин квартиры полез в карман пиджака, достал часы на длинной цепочке.
— А вам, кажется, повезло. Хотя везение — слишком непостижимая вещь, — он грустно улыбнулся, — она будет здесь минут через сорок. Лилия пунктуальна. Как учитель музыки должен признать, что, увы, это кажется, ее самый большой талант.
Сорок минут ожидания дались Мирославе нелегко. Тарас Адамович видел ее напряженные пальцы, которыми она держала чашку с темным напитком — хозяин предложил чай. Видел болезненный румянец на лице, чувствовал нервозность, электризовавшую воздух вокруг девушки. Кажется, эту ее нервозность почувствовал и музыкант. Без предупреждения он сел к инструменту, коснулся клавиш. Дивная мелодия напомнила Тарасу Адамовичу рассказы деда.
Старик Галушко иногда говорил о Турции — Тарас Адамович не знал, видел ли белые купола минаретов дед собственными глазами или только пересказывал чьи-то впечатления. Но от мелодии, которая вырывалась из-под пальцев грустного учителя музыки, веяло таинственностью этих рассказов. Что-то неуловимо восточное, переливаясь, возникало из фортепианного ритма, заставляло забыть о нервном ожидании, успокаивало лучше, чем чай грузинского князя в яблоневом саду.
— Чье произведение вы только что сыграли? — спросила Мира, когда мелодия закончилась.
Исполнитель ответил:
— Собственное. Правда, еще незавершенное. Постоянно отвлекаюсь, а в последнее время вообще не было вдохновения.
— Очень красиво.
— Правда? — музыкант улыбнулся.
