— Еще одна звезда императорского балета. Очень красивая балерина, чрезвычайно талантливая. Говорят, у нее есть личный фаэтон, который внутри обтянут розовым бархатом. Бронислава Нижинская часто каталась в нем с Павловой, когда танцевала в Мариинском театре. Павлова восхищалась Вацлавом, была поражена его прыжками в балете «Конек-Горбунок». Сама Павлова танцевала в нем партию Царь-девицы. Как-то на репетиции она попросила Брониславу разуться. Сказала: «Броня, ты прыгаешь так высоко. Хочу разгадать секрет, которым Вацлав поделился со своей сестрой».
— Разгадала? — поинтересовался Тарас Адамович.
— Секрета нет. Нижинская — прима.
— Но балерины говорили, что она нередко отдавала свои партии Вере, — заметил Тарас Адамович. — Почему?
— Об этом лучше спросить у самой Брониславы.
Кофе в «Семадени» подавали вполне приличный, хотя Репойто-Дубяго ни разу не сказал Тарасу Адамовичу ничего конкретного о его вкусе. Неужели он в самом деле пил здесь только пунш? Они простились с Мирой на Крещатике. Девушка только кивнула на его слова о том, что он должен покинуть ее. Не оглядываясь, она пошла прочь, туда, где осень стряхивала багровые слезинки с кленов — в сторону Шато де Флер, оставляя за собой шлейф из туманной дымки тревоги.
Тарас Адамович бросил ей вслед прощальный взгляд и зашагал в направлении трамвайной остановки. Ему следовало еще раз все обдумать, поэтому домой идти пока не хотелось. Раньше было проще — он убегал от сада и тысячи домашних дел в полутемный кабинет сыскной части. Аккуратно раскладывал бумаги, развешивал на стене фото и заметки, потирал пальцами виски и заливал кипятком кофе. В этом была какая-то своеобразная магия, ритуал, помогавший ему придать мыслям стройность, систематизировать их, учесть детали и неосторожные фразы свидетелей, выделить важное. Сейчас кабинета у него не было. Была лишь комната Эстер, но он сомневался, сможет ли в ней спокойно рассуждать, не проваливаясь время от времени в холодную глубину воспоминаний.
В салоне трамвая спокойно. Выходят и входят пассажиры, чем дальше от центра — тем меньше сутолоки. За окном яркими пятнами пролетают осенние деревья, мелькают дома и прохожие, появляются и остаются позади чьи-то сады, насыщенные туманами.
Он думает о Мире и об ее сестре, танцевавшей ведущие партии в Киевской опере. О чем судачили лукавые сплетницы, когда он приходил в театр со Щербаком? Что Нижинская когда-то отдаст Вере Одетту-Одиллию? Думал о жене балетмейстера и ее брате, который не уставал устраивать скандалы и менял труппы, как сценические костюмы. Может быть, Бронислава Нижинская сможет помочь им именно из-за того, что знает, каково это — быть сестрой?
Он вышел почти на последней остановке. Заехал так далеко, чтобы иметь время для размышлений. Теперь — прогуляться в направлении центра, к театру. Прогулка расставит приоритеты, поможет углубиться в суть. Почему могла исчезнуть балерина, на которую возлагали такие надежды? Почему она позволила в тот вечер выступать вместо себя другой танцовщице? Позволила ли? Тарас Адамович шел и думал, кристаллизовал факты, раскладывал по полочкам памяти показания разных людей.
Киев дышал осенью, устилая перед ним золотую дорожку, изредка отвлекая от размышлений трамвайным перезвоном. Бывший следователь, казалось, вместе с расстоянием, преодолевал последние сомнения, отбрасывал несоответствия, находил выходы из запутанного лабиринта расследования.
Ему повезло — он застал Брониславу Нижинскую в театре без особой на то надежды. Впрочем, располагал он и домашним адресом балерины. Репетиции уже окончились, жена балетмейстера осматривала декорации, время от времени комментируя работу художников. Не хотелось говорить полуправду этой рослой уверенной женщине с удивительным ореолом грациозной резкости. Поэтому он сказал прямо:
— Я — бывший следователь, Тарас Адамович Галушко. По просьбе друга помогаю Мире Томашевич найти ее сестру.
— Вера… — тихо сказала она глубоким голосом, — бедная Вера.
— Мне сказали, вы ценили ее.
— Вы уже говорили с балеринами? — Бронислава посмотрела на бывшего следователя. — Что ж, это хорошо. Да, у Веры безусловно талант. Его стоит развивать. Киев, — она опустила ресницы, — не может позволить себе разбрасываться талантливыми танцовщицами, их не так много.
— Но есть вы.
— В последнее время меня больше интересует ткань танца, хореография.
Она задумалась. Бывший следователь спросил:
— Поэтому вы отдавали ведущие партии другой балерине?
— Не совсем. Любимые танцую я. Но нужно готовить молодую смену. И есть еще кое-что… — она улыбнулась. Тарас Адамович молчал, чтобы не прерывать поток ее мыслей.
— Кажется, я видела вас. Вместе с сестрой Веры. Хотела подойти к ней, спросить о… Не подошла, — тихо сказала прима-балерина. — Там, в доме Экстер, — она снова посмотрела на бывшего следователя. Четкие, выверенные жесты. Казалось, она и в обычном разговоре говорит движениями, добавляя словам экспрессии жестов. — Вы ведете расследование не первый день, и еще не нашли ее, — утверждала, а не спрашивала Нижинская.
Бывший следователь кивнул в ответ. Она продолжила:
