Прима-балерина смотрела на полотна широко раскрытыми глазами.
— Да, — промолвила Бронислава после минутного молчания, — но ни одна из них больше не танцует в театре. Одна, кажется, уехала за границу. Вторая… Просто почему-то перестала ходить на репетиции.
— Сможете назвать фамилии?
— Наталья… Наталья Скиба. И, — она задумалась, — Марьяна… Не вспомню фамилию. Девушку звали Мария, часто называли Машер, но потом она почему-то стала называть себя Марьяной.
— На афишах в газете «Кіевлянинъ» она упоминается, как Машер Залевская, — заметил Яков Менчиц.
Тарас Адамович кивнул и спросил:
— Что вы скажете о них, как о балеринах?
— Я… видела их на сцене давно.
— Но в Киеве не так много хороших балерин. Вы запомнили имена, — не отступал бывший следователь.
— Они были из хороших, — согласилась Нижинская. — У Натальи было неплохое чутье музыки, пластичность. Исполняла она партии одалисок, танцевала Царь-девицу в «Коньке-Горбунке». Машер… Машер хотела быть в центре, любила балеты на античные сюжеты.
Тарас Адамович прикоснулся к одному из полотен, спросил, не поднимая глаз на Нижинскую:
— А Вера Томашевич?
Сергей Назимов тут же резким взглядом пронзил приму-балерину Киевского оперного театра. Она спокойно ответила:
— Когда Вера начала танцевать, кажется, Наталья уже покинула театр. Вера быстро училась, чувствовалось, что она вот-вот затмит Машер и остальных. Машер пыталась отвоевать первенство, однако потом…
— Исчезла?
— Я думала, она не хотела мириться с ролью дублерши или балерины из кордебалета.
— Ее никто не искал? — спросил следователь.
— Не знаю. Ко мне никто не приходил, — она пожала плечами.
Три пропавших девушки за последний год. Кто мог заметить это, если в городе все разговоры были лишь о войне? Кто смог бы связать все три исчезновения в одну цепочку, если бы сестра одной из балерин была бы не так настойчива, а знакомый ее матери не оказался шахматным партнером бывшего киевского следователя?
Кто мог бы найти похитителя здесь, на чердаке дома Гинзбурга, когда его не нашли в собственной квартире, хотя портрет подозреваемого раздали всем городовым? Тарас Адамович вошел в просторную комнату с огромными окнами, Мира и Яков Менчиц переступили порог вслед за ним.
Мансарда Александры Экстер уступала по масштабам помещению, в котором когда-то была отрыта рисовальная школа. Тарас Адамович знал: едва они обыщут квартиру, времени у них останется в обрез — владелец непременно догадается об обыске, уж больно он внимателен к деталям. Глаз художника заметил бы малейшее несоответствие в привычном интерьере.
Электрические лампы под потолком рассеивали мягкий теплый свет. У окна стоял мужчина. Он оглянулся и встретил их наивной улыбкой Париса. Именно его имя произнесла Мира в доме Тараса Адамовича: Олег Щербак.
— Вы нашли меня, — почти радостно, без тени удивления сообщил художник.
— Да. Хотя пришлось перебрать несколько вариантов. Жандармов отправили еще в пять мест, где вы, думаю, могли бы найти себе пристанище.
— Но вы пришли сюда.
— Интуиция, — ответил Тарас Адамович, — или же сыгравшая ставка.
— Приветствую с выигрышем, — улыбнулся художник.
Мира внимательно наблюдала за его движениями, будто опасалась спугнуть боязливую птицу. Наконец она медленно произнесла:
— Олег… Вера жива?
Он посмотрел на нее почти удивленным взглядом.
— Я думал, ты знаешь.
Она молчала. Щербак сказал:
— Я был здесь, на уроке. Три года назад. Я не большой любитель лекций по философии, но Александр Александрович считал их важными. Слушал лекцию, а потом вдруг ощутил, как внутри нарастает странная пустота. Она сжала мне легкие, и я не мог дышать, едва не свалился на пол. Все подумали, мне плохо — головокружение или что-то в этом роде. Мне принесли стакан воды, — он опустил взгляд, — я набрал воздуха и смог выдохнуть, но пустота не исчезла. Вернувшись домой, я обнаружил тело моей бабушки. Она умерла. Скорее всего, тогда, когда я сидел на лекции, — он тронул рукой рубашку на уровне сердца, — пустота осталась. Поэтому я думал, ты знаешь.
Мира внимательно посмотрела на него и молвила:
— Жива.
— Вот видишь, — улыбнулся он.
— Где она?
— Этого я не могу сказать, — почти печально ответил он.
Теплая рука Тараса Адамовича легла на плечо девушки. Мира подавила желание сказать то, что собиралась. Бывший следователь спросил:
— Так, может, вы расскажете нам, что случилось в тот вечер в Интимном театре?
— Охотно, — согласился Щербак. — Но сначала расскажите, как вы догадались, что это был я.
Тарас Адамович сделал несколько шагов, остановился у стула, стоявшего посреди комнаты. Мира и Менчиц не сдвинулись с места, художник тоже — так и стоял у окна.
— Было несколько подсказок. С последними доказательствами помог Сергей Назимов.
Щербак оперся на подоконник, улыбнулся.
