О балете Тарас Адамович решил расспросить не мосье Лефевра. Информацию всегда лучше получать из первоисточника. Поэтому теперь он так терпеливо ожидал встречи с женщиной, тоже танцевавшей в этом балете.
Тарас Адамович оставил своих собеседников на балконе, сам спустился в гостиную к хозяйке дома. Знал — с Брониславой Нижинской он должен встретиться до того, как она увидит Сергея Назимова.
Слухи о «Послеполуденном отдыхе фавна» до Киева не докатились. Все, что знал о нем Тарас Адамович — несколько слов от мужа Брониславы Нижинской, который всячески демонстрировал, что тема ему не очень приятна, и Олега Щербака, оценивавшего восьмиминутную хореографию слишком уж односторонне.
Прима-балерина появилась неожиданно. Вплыла в гостиную, грациозно сняла манто, оставила шляпку в руках мужа. Улыбкой поприветствовала знакомых, легким касанием руки — Экстер, поспешившую ей навстречу, удивленно-насмешливым взглядом — Тараса Адамовича, показавшегося из-за плеча художницы.
Бронислава позволила увести ее из группы друзей для разговора, хозяйка любезно, с позволения гостьи, провела их в библиотеку. Балерина остановилась у окна и, оглянувшись на следователя, задала вопрос:
— О чем вы хотели со мной поговорить?
— Вы, наверное, будете удивлены. О балете.
— Ничуть не удивлена, — улыбнулась Нижинская, — все вокруг меня только и говорят о балете. Мы сами выбираем тему для разговоров, которые ведутся вокруг. Я свою выбрала.
— И довольны выбором?
— Разумеется.
Они сели напротив: он — в кресле, она — на краешке тахты. Грациозная, как нимфа. В скандальном балете, кажется, она танцевала именно нимфу.
— Расскажите мне о «Послеполуденном отдыхе фавна», — попросил Тарас Адамович.
— Вы и впрямь удивили меня. Я почему-то думала, что вы опять начнете спрашивать, в каких балетах танцевала Вера Томашевич или что-нибудь подобное.
— Имею причины, чтобы удивлять вопросами, — сказал бывший следователь.
— Что именно вы хотите услышать?
— Мне сказали, что балет вызвал неоднозначную реакцию. Почему?
— Вы удачно подбираете слова, — улыбнулась балерина, — реакция публики в самом деле была… неоднозначной. После последней сцены зал театра Шатле разделился на два лагеря. Одни кричали «Браво!», другие хранили красноречивое молчание и шикали на аплодирующих — их балет привел в крайнее раздражение.
— За восемь минут?
— За восемь минут можно много чего успеть.
Они успели. Хотя за кулисами восьми минут балета были скрыты девяносто изнурительных репетиций и безумное сопротивление танцовщиков — Нижинский ломал каноны традиционного балета. Когда Вацлав показал Дягилеву одну из последних репетиций, тот схватился за голову и сказал, что балет нужно переделать полностью, от начала до конца. Неожиданно, но Нижинский продемонстрировал откровенное сопротивление.
— Он так и сказал тогда: «Я завтра все брошу и уйду к черту из „Русских сезонов“. Но ничего не стану менять в „Фавне“».
— И какую хореографию он поставил?
Нижинская откинулась на спинку тахты.
— Это долгая история.
Тарас Адамович терпеливо ждал, не отвечая на реплику. Что обычно надо говорить после таких слов? Балерина чуть повернула голову к окну и сказала:
— Вацлав отдыхал в Греции с Дягилевым, где и был впечатлен рисунками на античных вазах. В этом балете он пытался оживить древнегреческие рисунки и барельефы. Каждая поза, каждое движение имело значение, Вацлав был вне себя от ярости, если кто-то из танцовщиков добавлял что-то свое.
— И как на это реагировали?
— Злились в ответ. Однако отношения хореографа и исполнителей редко бывают спокойными, — улыбнулась Нижинская.
Вацлав к спокойствию не стремился — он заставил танцовщиков сгибать колени, ступать сначала на пятку, а уже потом на стопу. Все балетные каноны были нарушены. Он сам, бог прыжков, о которых ходили легенды, в этом балете выполнил прыжок всего лишь раз — когда имитировал, как Фавн перепрыгивает через источник, у которого собрались нимфы. Нижинский вынуждал балерин держать голову в профиль к зрителю, а тело — в анфас, движения руками были резкими и демонстративно неловкими.
— Это в самом деле напоминало рисунки на древнегреческих вазах, — резюмировала Бронислава.
— Однако Дягилев был не в восторге?
— Я уже говорила — слишком странная хореография, слишком далекая от классического балета. Танцовщики сетовали на то, что вообще не танцуют, ведь от танца, как такового, ничего не осталось.
— Почему же постановка балета все равно состоялась? — спросил следователь.
— Дягилев решил довериться вкусу художника по костюмам Леона Бакста.
— Художники всегда бок о бок с балетмейстерами, — улыбнулся Тарас Адамович.
