— Бакст расцеловал Вацлава и сказал, что балет гениален. Добавил, что Париж будет в диком восторге. Относительно «дикого» он предусмотрел правильно. Самые известные ценители искусства собрались в театре Шатле, чтобы увидеть балет моего брата на музыку Клода Дебюсси к эклоге Стефана Малларме. Сюжет весьма прост: нимфы собираются у источника, главная из них желает искупаться и начинает снимать легкие покровы. Вдруг появляется Фавн, испуганные нимфы разбегаются. Главная нимфа медлит, однако потом тоже убегает, подхватив одно из покрывал, но забывает другое. Фавн поднимает его.
— И все?
— Да. Бакст создал невероятные костюмы. Скандальным можно было считать костюм Фавна — кремовое трико, хвост и шапочка с рожками. Впервые танцовщик появился на сцене в столь откровенном виде. Нимфы танцевали босиком с подкрашенными красной краской ступнями, — она мечтательно посмотрела в окно.
— И это спровоцировало скандал?
— Не совсем. Один из наших защитников — Огюст Роден — вынужден был писать в газеты одобрительные отзывы, отмечая, что «Фавн» прекрасен, как прекрасны античные фрески, а финальный его жест, когда он подхватывает и целует вуаль, оброненную нимфой, — это трогает за душу, — она лукаво улыбнулась.
Тарас Адамович посмотрел на нее.
— Но…
— Никаких «но». Вацлав создал балет, преисполненный эстетики и любви. Финальную позу можно расценивать по-разному. Кто-то увидел в ней похотливую животную страсть, потому что Фавн и впрямь не только целовал покрывало. Вацлав показал то, что хотел. И это было прекрасно.
Тарас Адамович задумчиво коснулся виска. Спустя мгновение он посмотрел на балерину и задал вопрос:
— Вы пытались использовать элементы хореографии брата здесь, в Киеве?
— Не знаю, что вам сказать… «Фавн» изменил меня. Возможно, в тот вечер он изменил всех, присутствовавших в зале. Его влияние я чувствую постоянно, но вряд ли смогу привести вам конкретные примеры, — она смолкла, задумалась. После паузы добавила: — Балет меняется. Это чувствуют художники.
— Такие, как Экстер?
— И Леон Бакст. Но дело не в этом. Что-то меняется в самом мире, он дрожит и трепещет. Сдвигаются глыбы устоявшихся законов, канон перестает быть каноном. Не знаю, чувствуют ли это следователи, но хореографы чувствуют. В «Фавне» роль отдельного танцовщика терялась, зато перед зрителем появлялись массовые сцены, фигуры сливались в одну движущуюся, постоянно изменяющуюся композицию. Не знаю, как это объяснить. Думаю, Вацлав что-то увидел, заглянув за грань.
— А вы?
— Я вижу не так далеко. Возможно, просто боюсь того, что там можно увидеть.
Разговор смутил его. Он попросил Брониславу посмотреть на то, что принес Сергей Назимов. Хотя бы одним глазом.
— И что вы ей показали? — спросила Мира Томашевич в уютном, теплом доме, протопленном осиновыми дровами, отгоняющими печаль.
— То, что покажу сейчас вам. Но сначала я хотел бы спросить. Мира, вы догадались, что Барбару Злотик из тюрьмы забрал не Менчиц, задолго до того, как мы рассказали вам об этом?
— Да, — ответила девушка.
— Думаю, вы уже давно имеете ответ и на другой вопрос. Кто похитил вашу сестру, Мира?
Девушка подняла на него изумленные глаза. Яков Менчиц спокойно посмотрел на бывшего следователя. Осина весело потрескивала в камине, очищая дымоход от сажи. Вечер настойчиво заползал под занавески на окнах дома Тараса Адамовича, будто похотливый Фавн, пришедший к источнику, дабы посмотреть на купающихся нимф.
Мира отставила бокал с теплым напитком, посмотрела почему-то на Якова Менчица и назвала имя. Тарас Адамович, не меняя выражения лица, сказал:
— Интуиция, — и скользнул взглядом в сторону молодого следователя, — воистину может совершать с нами удивительные вещи. Дает ответы раньше, чем утомленный мозг выстроит рациональную цепочку. Мы когда-то говорили об этом с Георгием Рудым. Он считал, что интуиция — вполне логическая способность нашего мозга. Мы вплетаем в цепочку причинно-следственных связей не только безусловные аргументы, но и ощущения, неосмотрительные фразы и взгляды, выражения лиц и незначительные детали, которые ни в одном суде не признают аргументом. Однако такая цепь будет массивнее и крепче любой, состоящей из сплошных аргументов. Рудой считал, что мы недооцениваем интуицию по той причине, что не можем понять, как именно ею следует пользоваться.
— А как он пользовался? — спросил Менчиц.
— Проводил расследование. Наблюдал. А потом как бы отступал на несколько шагов назад, чтобы увидеть всю картину целиком, — ответил Тарас Адамович и повернулся к Мире: — Когда именно вы догадались?
Теплое вино и камин должны были бы подарить румянец ее щекам, однако девушка оставалась бледной. Сжатые руки лежали на коленях, она уже открыла рот, собираясь ответить, однако помешал глухой стук в дверь. Хозяин поднялся. Ничего не объясняя, вышел из комнаты и тут же вернулся с папкой в руках.
— Провели обыск, — он поднял глаза от бумаг и объяснил гостям: — Его не нашли в квартире. Однако… сомнений почти не осталось. Мира, — он посмотрел на девушку, — вы узнаете эту вещь?
