Он покинул зал в числе последних, торопиться ему было некуда, его не ждала семья, не ждали родные или даже приятели по «шалману». День был тягуч и долог, вечер ожидался еще мрачнее там, в этой комнатке в три шага, как карцер, среди трех старух. Одна из них, он был уверен, предупреждена уполномоченным. На предмет, о чем говорит, кто заходит к нему, что приносит. А может, разносит слухи о победах немцев.
— Эй, — окликнул он проходившего мимо мужчину в кожаной тужурке. — В ресторан бы мне. Выпить надо. Где тут поблизости?
— Какие тебе рестораны, — не оглядываясь и не останавливаясь, отозвался мужчина. — Все закрыты давно. Разве что на вокзале. Да и то там не пробьешься...
Вокзал был полон беженцев, красноармейцев. Сотни людей заняли широкий зал: слышался гомон, стук, плач, выкрики, храп спящих прямо на каменном полу. Он разыскал вход в ресторан. Гардеробщик — корявое лицо его было тускло и казалось распухшим — спросил:
— Тебе что? Тут только беженцы и военные. Штатских не обслуживаем.
Буренков положил локоть на барьерную стойку, посмотрел на вертящуюся без конца стеклянную дверь. У входа стояли два военных — кобуры были расстегнуты и висели на поясах поперек животов. Казалось, сейчас они оба, как по команде, выхватят пистолеты и всадят в гардеробщика и в Буренкова град пуль.
— Хотел бы поесть. Я тоже из беженцев.
— Беженцев старшие приводят партиями обедать. Целый день, с утра, а то и всю ночь, кормят...
— Может, пропустишь все же?
Буренков выложил на барьер ладонь с зажатыми деньгами. Гардеробщик заметил это, но вида не подал.
— Ну, ладно, — сказал он. — Пройдешь к кухне. Там есть служебный столик. Вера там официанткой. Племянница мне. Скажешь, что гардеробщик просил. Она поймет, что к чему. Принесет что-нибудь. Хватит и тебе от котла...
Буренков вложил в кепку деньги, сунул ее на барьер, снял пальто, расправил ладонями свалявшиеся волосы.
Жетон щелкнул, словно капсюль «бурки»[1]. Буренков прошел мимо военных, те поглядели подозрительно на его хромающую ногу, но не сказали ничего.
Зал был тих, хоть и полон людей. Он нашел место рядом с тремя командирами. Двое молоденьких с ромбами на петлицах и один пожилой, похожий на армянина, с лихорадочными глазами. Все трое вели шумный разговор, и по разговору было понятно, что сидят здесь они уже долго. Выворачивая ноги на каблуках туфель, подошла официантка. Встала, рассеянно разглядывая зал:
— Гражданских не обслуживаем.
— Гардеробщик прислал, Вера.
Она помолчала, только еще раз как-то быстро крутанулась на каблуках. Ярко-рыжие волосы у нее были собраны в снопик на голове и завязаны голубой тесемкой. Кожа лица тоже была желта от веснушек. А глаза чернели странно, точно были вымазаны тушью.
— Мне поесть да выпить, граммов двести.
Официантка засмеялась, и смех был злой:
— До войны надо было заходить за вином. Пива принесу, да еще борщ — вот и все.
— Ну, хоть этого, деточка.
Эти слова подкупили официантку, и она засмеялась. Он улыбнулся ей в ответ. Женские улыбки он видел за свою жизнь редко, и они были для него как огонь в печи для озябшего человека. Он неотрывно следил за ней, раскручивающейся вокруг столиков, как будто она была заводной игрушечной куклой. Рассмеялся даже и вздрогнул, услышав голос пожилого:
— Нацелил, приятель?
Он обернулся, увидел на себе осоловелые глаза этого, похожего на армянина.
— Да нет, — пробурчал. — Так просто смотрю, от нечего делать.
— Не воюешь что ж?
Буренков подвигал скулами челюстей, злоба вдруг плеснулась ему в кулаки, постукал по столу нервно.
— Стукать здесь в тылу все горазды, — тут же, заметив его движение, проговорил сосед. — Пока не попадете на горячую сковороду задницей.
— По инвалидности я, — ответил нехотя, — нога... В детстве топором тяпнул.
— Эх, знать бы, — выдавил сосед насмешливо, — так тоже бы мальцом свистнул себя чем-нибудь острым. Сидел бы спокойно в ресторане...
— Товарищ капитан! — попросил один из молодых, осторожно и виновато при этом посмотрев на Буренкова. Потом подмигнул ему, развел руками: мол, прости, подвыпили.
Капитан тряхнул копной волос, взял стакан с пивом, выпил и стал вилкой тыкать в тарелку, точно был слеп, раскачиваясь на стуле. Локоть задел за стакан, стакан звякнул о бутылку, и звон заставил вдруг командира резко дернуться. Он швырнул вилку на стол и вцепился в кобуру, он царапал ее, глядя при этом куда-то вдаль, в туманный зал, полный голов людей — пьющих, жующих, напевающих и плачущих тоже, на листья пальм, дрожащих от дыма, как от ветра.
Буренков откачнулся на стуле — он ждал, и те двое ждали. Наконец молодой попросил опять тихо:
— Товарищ капитан, мы же в ресторане...
Капитан обмяк, снова взял вилку, заговорил, а вилка заскользила по тарелке, царапая ее, и голос был глух: