И очень уж зорко, как-то профессионально быстро глянула ему в глаза. Он как ожегся, он смотрел на нее, на ее бледное личико, на эти тусклые густо-черные глаза, равнодушные и совсем безразличные к нему теперь. Только что была любопытна, а теперь совсем безразлична. Нет, что-то не то.
Он вдруг представил за ее спиной высокого человека со светлыми волосами, резкими движениями рук и колючими, настырными глазами. Человека, которого Буренков ударил когда-то ножом. И человек этот не помнил зла. Он даже улыбался — и глаза, обычно колючие, были спокойны и мягки, как при встрече с хорошим другом.
«Пропиши его, Порфирий Аниканович».
Спроста ли это? Может, задумал что? Возможно, что для Короткова сейчас в этот вечер Буренков или шпион, или диверсант, или же просто налетчик, который где-то «взял хазу» или вскрыл приличный сейф. И теперь хочет об этом узнать и держит в городе под наблюдением. А эта девочка — его рука, его уши. Эта самая девочка, Вера, которая крутится на каблуках, как заводная кукла.
Он усмехнулся, погладил ее по руке:
— Уж в следующий раз, Вера.
Тогда она мягко дотронулась до его плеча. И снова покачала головой. Ушла, покачиваясь. Какой к черту муж! Откуда у таких мужья сейчас? Если и есть, так на фронте.
Он поднялся, прошел мимо столиков, окруженных зелеными кителями военных с ромбами, со шпалами на петлицах, в клубах табачного дыма.
Гардеробщик спросил с участием:
— Быстро что-то. Спешим?
— Еще как!
Он вышел из вокзала, остановился на площади, глядя в небо. Там, высоко, мраморным столбом пронзил тучи прямой луч прожектора, чуть подрагивая. Слышался гул мотора, и чей-то самолет в небе был похож на мелькающего мотылька-бражника возле лампы в деревенской избе вечером. Вот луч пропал — и гул стих, только стук колес паровоза да из вокзала через открытые двери хор голосов людей.
Можно с Римкой познакомиться. Но кто такая Римка? Может быть, оттуда, чтобы прощупать его, Буренкова. Разве он не знает такие истории? Оперативники, если им нужно, не упускают. Но все же — кто она, Римка?
Вспоминал ли Коротков Буренкова, отыскивая мотор, гудевший весенним вечером напротив маслозавода, опрашивая жильцов в который раз, отбиваясь от отчаянно лаявших собак, пробираясь узкими грязными переулками прибрежных посадов? Вспоминал ли, допрашивая подростков, сломавших пломбу на вагоне и похитивших из него три пары лыж, предназначенных для фронта? Вспоминал ли, слушая радио об оставленной Вязьме или самуме в Африке, мешающем наступлению англичан под Тобруком, или о самолетах союзников, которые бомбят Рур?
Нет, не вспоминал. Он был уверен в нем. Он не сомневался. Человек, который стоял ночью по горло в воде, латая брешь в плотине, не может сломать пломбу или обрать чужую квартиру. Так он считал. И заговорил о Буренкове один лишь раз, когда позвонил ему Гладышев. Порфирий доложил о безрезультатном обходе возле верфи. Вот тогда Коротков и задал вопрос:
— Ну, как там Буренков?
Это он спросил больше для того, чтобы заглушить досаду.
— Буренков работает, — ответил Гладышев каким-то угрюмым голосом, вроде даже был недоволен, что Буренков работает. — Я был у дорожного мастера Чурочкина. Тот хвалил его. Все делает, как и положено. Шпалы грузит, рельсы сдвигает, достает накладки, костыли, вяжет метлы, чинит лопаты, помогает и на погрузке, если срочный груз. Куда посылают, туда и идет... Ну, а у тебя что-нибудь выяснилось?
— Кой-что. Здесь, у казарм, живет, а точнее жил, один парень, по фамилии Колотушкин. Николай Колотушкин. Моторист с машиностроительного завода. Он из отдельных деталей, выбракованных на заводе, собрал мотор для обычной лодки. Мотор у него хранился в сарае, а лодка весной стояла на воде. Он рано выходит на веслах ловить рыбу.
— Так и делу конец! — закричал Гладышев в трубку. — Вот и вся загадка. А молчишь...
— Конца не видно, — ответил, вздохнув, Коротков. — Этот парень в тот вечер лежал в больнице, когда была совершена кража в магазине. Ему стружка попала в глаз. Я проверил в больнице. Все совпадает. Можно только полагать, что Павлов воспользовался в его отсутствие и лодкой, и мотором.
— А Колотушкин знал Павлова?
— Да, знал. Он бывал на спасательной станции. Вероятно, знал.
— Так, может, он соучастник Павлова. Надо допросить еще раз, где этот Колотушкин?
— Парень этот — комсомолец и активист завода. В первый же день войны он добровольно ушел на фронт, попал в танковые части и погиб где-то на Украине. Обо всем мне мать рассказала.
— Вот как, — уныло пробормотал Гладышев. — Я-то думал... Ну, и что дальше?
— А дальше — одна надежда, что у элеватора была лодка в тот дождливый вечер или были подозрительные. Должен мне звонить Туртанкин. Он ведет проверку...