— Ты меня, тыловик, извини. Мы десять суток пробирались с бойцами из окружения. По лесам, спали в ямах, как звери. И голодные. Голодные — это ничего, а вот на своей земле и прятаться... Это хуже всего. Это тебе каждый, кто был в окружении, скажет. Извелись вконец. От нервов — одна труха. Стукнул стакан, а мне подумалось, что каска немецкая или приклад автомата. Или овчарки... Во сне все это снится, веришь ли?
Он отпил пива снова и, держа стакан в руке, покосился:
— Тебе это неведомо? Ну да... За броней. А я вот приехал сюда, а семья недавно эвакуировалась в Уфу. Завод на баржах, а жена с ребятишками в поезде. Не хотела ехать, так забрали ребят и в поезд. Потом ей сказали, что ребята уже в вагоне и что увозят их скоро. Побежала тоже на поезд. Вот так-то... И я поеду к ним. Может, трибуналом кончится, а поеду. Потому что снова на фронт. А на фронте такое дело, там каждый второй... Каждый второй ложится.
— Товарищ капитан! — прикрикнул один из молоденьких. — Мы вас сведем к коменданту. За распространение паники среди штатских.
— Ладно, — хмуро процедил капитан. Он отодвинул стакан ладонью, небрежно, так что стакан завалился на бок и покатился бы на пол, не подхвати его Буренков.
— Спасибо, тыловик.
Капитан поднялся из-за стола, и его спутники тоже поднялись. Шли к выходу цепочкой. Капитан пытался твердо держаться на ногах, но руки ложились на край стола, на стулья, на плечи сидящих. В дверях он почему-то оглянулся на Буренкова, словно хотел что-то крикнуть ему.
— Поезжай, — пробурчал тихо себе под нос Буренков. — Раз надо ехать.
Официантка принесла ему борщ, две бутылки пива, кусок хлеба. Он сначала выпил, потом не спеша принялся за борщ, пустой, без мяса. Выхлебав весь, оставив ложку, откинулся на спинку стула и закрыл глаза.
Доносились обрывки громких разговоров:
— Месяц шли, но окружения избежали, слава богу. У нас командир звездочетом был, нюхом чуял, где немцы...
— Два осколка, и оба в живот. Чего нести, думаю...
— Эх, винца бы сейчас грузинского. Да, до Кавказа теперь далеко...
— Милая, открой еще пару бутылок...
Голоса военных за соседними столами. Даже смех, грубые удары кулаков, грохот стульев, — а за окном, закрытым наглухо шторами, неслись поезда с ранеными, беженцами, войсками.
— Интересно, выбрался ли сержант?
— Последний раз я его видел у шоссе. Там, где, помнишь, у нас был бой с мотоциклистами...
«Интересно, выбрался ли кассир райпотребсоюза?» — спросил сам себя Буренков. Представились дороги, забитые беженцами, вой самолетов, взрывы бомб и человек, бегущий по кустам. Этот кассир — сутулый, медлительный, всегда с папиросой во рту и кашляющий надсадно. Был тих и незаметен в станционном поселке. Ходил ловить рыбу. Бывал часто на привокзальном базаре, покупая у торговок с поезда творог, молоко. Буренков встретил его как-то на концерте в поселковом парке — тогда приезжали артисты из Смоленска. А совсем недавно сидел он на скамье у потребсоюза — в соломенной шляпе и в белой рубашке с вышивкой. Оскалил зубы, увидев Буренкова, и пригласил вдруг в пивной ларек. Они пили пиво и говорили о приближающейся к поселку войне. Она, эта война, была видна эшелонами, изрешеченными пулеметными очередями и осколками бомб, солдатскими гимнастерками, косынками медсестер санитарного поезда, уходящего торопливо от вокзала.
— Вам, дорогой приятель, беспокоиться не надо, — сказал неожиданно кассир, вытирая губы ладонью.
— Это почему? — удивился он.
— Вас немцы не тронут. Скорее меня возьмут за жабры, как кассира. А вас не тронут. Мне бы такую биографию, я был бы спокоен. А теперь надо подумывать, как смыться и в какую сторону...
Он больше ничего не сказал, но, уйдя, оставил Буренкова в тягостном раздумье. Почему его не тронут? Потому что он бывший бандит? Потому что он восемь лет отсидел в лагерях? Да, уж ему не надо прятаться. Любой в поселке скажет, кто такой Буренков. Он — «с канала». Так его звали за глаза в поселке. Его боялись эти, живущие в домиках, в бараках, тихие, как мышки, знающие только свои огороды, кур да коз, кирки да ломы путевых рабочих или счеты да бухгалтерские ведомости. Для них Буренков оставался бандитом и мало ли чего мог натворить.