Но из-под кабины вспыхнули дымки, и резкая, оглушительная дробь разорвала тишину осеннего дня, — как сотня дятлов дружно ударила клювами в сухую кору сосны. Буренков повалился, лицом прилепившись к гудящей, как под колесами поезда, земле, черной от копоти, золы, нефти; закрыл голову руками, спасаясь от этой дроби, которая дождем неслась над путями.
Тут же с платформы заговорил, захлебываясь, счетверенный пулемет, закашляла автоматическая пушка со стороны кладбища, вразнобой палили винтовки и наганы. И вдруг за разом раз ахнули четыре взрыва. Приподняв голову, он увидел, как там, куда проплыл самолет, подымается пламя и черный дым.
— В небо надо было смотреть! — подымаясь с земли, оглушенный и растерянный, закричал матросам, все еще палившим куда-то вверх, хотя там видна была лишь синева и разорванные на клочки облака.
— В небо, а не воблу мять...
Он похромал туда, где все гуще и гуще, как из вулкана, растекалась черно-желтая масса дыма и откуда слышались далекие крики людей.
Матросы, как бы следуя его примеру, тоже попрыгали с платформ, из теплушек, побежали к станционным домам, обгоняя его.
Дома горели. Навстречу, с откоса, на котором лежали рельсы, приготовленные для смены путей, сползала старуха в фуфайке. Она тянула ноги, обутые в подпаленные валенки, волочила их, как волочат тяжелый груз.
— О-о-о! — щерила что есть силы рот и смотрела на матросов страшно выпученными глазами. Казалось, она просила что-то, может быть, хотела рассказать про свою боль, но получалось длинное и тонкое, как гудок, — о-о-о!
Из окна горящего дома вывалился мужчина в железнодорожном кителе, в подштанниках и сапогах. Возможно, он спал до бомбежки. Услышав пальбу, впопыхах стал хватать одежду, да не успел одеться: бомба зажгла дом этого человека, как узнал Буренков потом — помощника машиниста, вернувшегося из ночной поездки. Он тоже полз через дорогу, дымя, как головня, вопя с яростью и чернея на глазах. Буренков невольно закричал, заспешил к железнодорожнику. Но его обогнали матросы, — быстро поскидав бушлаты, закатали в них горящего, навалившись на него, точно связывая веревками. Но тот все орал дико, пытался вырваться и все звал кого-то хриплым голосом. Подкатила машина скорой помощи, развернулась пожарная машина, с ходу почти ударила струя воды в горящий дом, в уже тлеющие деревья. Бежали еще какие-то люди, среди них он узнал Короткова.
Тогда пошел назад, к кладовой. Там он сел на чурбак, тупо глядя, как сквозь мутное окошечко на полу пробегают от листвы солнечные зайчики. Так сидел он до тех пор, пока не пришли путейские с инструментом — собрались на обед. Все они были в каком-то странном возбуждении, переглядывались, жадно закуривали, то и дело вздрагивали и настораживались. Все они, как понял Буренков, скорее всего ждали нового налета и думали о ноющем гуле мотора, о бомбах. Казалось ему, что путейцы только что ушли от погони. Так бывало с ним в московских трущобах, где-нибудь за Дорогомиловской заставой или в Марьиной роще, или же в костромских и вологодских лесах, когда скрывались от агентов розыска. Сядут в кружок — пальцы вздрагивают, а уши чутки, тело — как пружина, готово кинуться вперед, напролом.
Дорожный мастер Чурочкин — коренастый мужчина с плоским, как блин, лицом, коротким носом — подсел на корточки рядом.
— Слыхал, Роман Яковлевич?
— Как же, бегал туда.
— А как машинистов волной двинуло?
— Нет, этого не слыхал.
Мастер оживился — казалось, было для него радостью сообщить кладовщику о машинистах.
— Одна бомба возле переезда шарахнула. А тут шел паровоз с маневровой вытяжки. Осколки по тендеру, волна по окну да в лицо Сереге Усачеву. Так ли кинуло его головой, что вроде и не жив уже, говорят. Увезли в больницу. А еще одного нашли, прохожего. Лежал между тягами стрелочного перевода — одна нога на рельсах, другая на шпалах. Ну, этот только контужен, пришел в себя, сам дальше поплелся. Только, говорят, все голову щупал, точно не своя она стала. Вот как оно бывает. Вот она война-то...
Страх не уходил из души Буренкова. Слушал болтавших путейцев, потом шел с ними вместе после обеда из столовой закапывать воронки на путях, разбирал плети рельсов в тупике, раскиданных взрывом бомбы, а страх все сидел в душе. Он копошился в ней, как паук в тенете, и сердце ныло от какой-то странной тоски. И не раз он вскидывал голову, глядя в мутнеющее по-вечернему небо, и рабочие оглядывались на эти тучи, стирали с медных лиц капли воды, говорили между собой:
— Не сегодня, так завтра. Теперь начнут. Это как стервятники — почуяли кровь, будут наведываться.
— Кровью пахнет, как керосином...
— Из семьи Филатовых четверо детей в один прихлоп... Да еще старуха Матвеевна... Все, бывало, цветы в палисаднике разводила. И в этот раз в палисаднике была.
— Аль померла старуха-то? — спросил он неожиданно.
— Как же, — ответил дорожный мастер, — тут же, у путей, как сползла в балласт, так и затихла.